Брожки

Весной лёгкие щелчки женских каблучков сладостной песней непроснувшихся зефиров ласкают грубые лица мужичков, которые и не пытаются уйти с путей этого бурей несущегося поезда, под чьими невесомыми колёсами ломаются кости самых отважных и стойких представителей этого полузабытого поколения пьяных поэтов, грустный гений которых тихо покоится в нежных иголках черных деревьев и сдерживает горячие, как тоска по родному дому, слёзы. Милый Омбро сидел, завороженный падением очередной бестолковой светоподобной песчинки в великое море мрака и утраты, в чьих волнах, плескаясь, на своих конях несется чёрное ничто на звуки угасающего смеха, и думал о своих книгах, которые ему нужно было забрать из канцелярии, и о том, что ни одна женщина в жизни не целовала его с той же нежностью, с какой белый виноград ласкал его сухую глотку в стареньком трактире "Олимп". За окном, улыбаясь солнцу, стояли белые дома в немецком стиле, из стен которых доносились игривые голоса девушек, страстно желающих прижать к своей юной груди горячие мышцы Адониса или на веки вечные стать далеким эхом бедной Европы, чья светлая песня, как последние мерцания зари на водной глади, уже давно скрылась за горизонтом. Как лучезарное солнце колесницей своей рождает тени, так и вино своей сладостью помогает людям выйти наружу - таким порядкам доверял Омбро, а потому, с полным бокалом, ждал своего некудышного товарища Бизонье, от которого не получал слухов с тех самых пор, как жизнь свела его с одной особой - некой Фламеллой Кант, о которой только и говорили, что она "девчонка что надо". Мужчины из всех средненьких кабаре, только увидев её улыбку, начинали потирать свои грязные руки и нервно сглатывать - все были без ума от её способности вести светские беседы с бокалом хохочущего кремана, в пузырьках которого можно было расслышать её звонкий смех. Казалось, что сами облака в своем хрустальном плаче воспевают ее сладкие губы.На самом углу улицы маленькая тень медленно пробивалась сквозь свет окружающего мира, робко падая своими серыми ножками на старые красивые кирпичи. Улица не сразу поняла кто это, и лишь заметив большую черную коробку, на свет показалось лицо местного клерка Бизонье, чьи грязные ботинки выдавали в нем человека мечтательного и бедного. Осмотревшись вокруг, он сделал глубокий вдох и медленно пошёл в сторону "Олимпа", свет которого не мог дотянуться до его лица, однако очень хорошо ложился на его тонкие пальцы, где мёртвым сном сияла большая чёрная коробка.

- Бизонье! Это ты! - сказал Омбро, протягивая свою крепкую руку. - Что с тобой? Выглядишь скверно, давай, садись, сейчас позову гарсона, выпьем немного, ну точно что-то случилось, где ты был вчера?

- Привет, Омбро, как ты поживаешь?

Щёлкнув пальцами, Омбро пожелал для своего друга лёгкий как перышко вионье, а сам достал отборный "роял классик" и протянул Бизонье.

- Спасибо.

- Выглядишь больным, ты хорошо спишь? Сейчас не самое лучшее время болеть, нужно петь, радоваться, танцевать в конце концов, могу посоветовать тебе одно средство, о котором узнал от своего знакомого врача из Швейцарии, он настоящий профессионал и пурги не скажет, настоящий человек.

Бизонье улыбнулся и уставился в стеклянные стенки бокала.

- Сплю и правда плохо. Не могу подолгу успокоиться и засыпаю только к утру.

- Тебе нужна визитка?

- Я признателен, как-нибудь с этим разберусь.

- Да что такое с тобой случилось? В последний раз я видел тебя куда счастливее, с большей синевой в глазах, с большими красными щеками да совсем юношеской улыбкой на лице. Где это всё? Ты стал хуже питаться? Может пойдём отсюда, закажем стейк и ты мне все по-человечески расскажешь?

Бизонье всё так же смотрел сквозь вино, однако уже без той тени улыбки, которая была совсем не к месту.

- Я болен, Омбро. Сильно болен.

С этими словами он закурил и продолжил:

- Болезнь эта стара как мир. Не одно поколение скосила эта хворь, и, боюсь, что на мне это не остановится, - Бизонье замолк, отправив свой мыльный взгляд далеко далеко. - Имя ей любовь, Омбро.

- Вот оно что...

- Да. Я сильно влюблён, и жизни своей без этой любви не представляю!

Совсем на мгновение показалось, что Бизонье стал выше ростом.

- И кому же так повезло? Не уж-то той самой Кант, о которой все так говорят? - сказал Омбро, прищурив свои глубокие карие глаза, и немного отпив кислого веселого вина.

- Ты знаешь?

- Бизонье, ты точно хочешь этого?

- Что значит хочу ли я? Ко мне это не имеет никакого отношения! Когда такое случается, у тебя нет выбора, тебя никто не спрашивает хочешь ты этого или нет. Оно просто становится твоей ношей, твоей участью, и тебе ничего другого не остаётся, кроме как смириться и принять это.

В воздухе кружило железо, царапая нежное лицо Омбро, и даже вино стало каким-то уж слишком кислым. Бизонье улыбнулся, его глаза оживились и сверкнули чем-то холодным так, что глубокие морщины сгладились, делая синее лицо клерка более цельным, похожим на огромный каменный гарнизон. Он отпил немного вина и продолжил:

- Вчера я встретил её на вокзале. Она возвращалась из Кёльна, где встречалась со своими старыми знакомыми, - Бизонье посмотрел сквозь свои тугие руки на коробку и прикусил губу. - Она выглядела совсем как маленькая птичка, затерявшаяся в зелени весеннего клёна, выглядела совсем как падающая звезда, сгорающая в темноте, понимаешь?

Омбро промолчал.

- Я купил ей большой букет, - улыбался своей маленькой улыбкой Бизонье. - Правда он ей не очень понравился, сказала, что гиацинты это не роскошно и что лучше уж было взять огромную капну сирени. Кто же знал, верно?

"Скажи спасибо, что не сказала про лавровые веточки" - подумал Омбро и скрестил свои тёплые брови.

- Я отвёл её в то модное местечко с ампиром, где всегда играют хорошую музыку. Взял нам бутылочку белого купажа, ещё прозрачнее и чище твоего, "Альфредо", бри и эклеры- очень уж ей захотелось эклеров.

- Опасно показывать женщинам золото, Бизонье, они могут позабыть обо всём остальном, в особенности, если речь идёт о вещах, которые весят не больше человеческой души.

- Она пила вино, закусывала эклерами и рассказывала мне, как сильно она смеялась в Кёльне, как Энви с Жалу угащали её пивом, и как они вместе гуляли по улицам ночного города, нараспев протягивая старые немецкие мотивы. Весенняя птичка, чья песенка, как первые лучи солнца, наполняет всю грудь радостью давно ушедших времен. Разве не прелесть?

Тощий и серый, в выцветшем пиджаке и тщательно бритый, перед Омбро сидела грустная тень Пигмалиона.

- Вино ей тоже не понравилось, - Бизонье выглядел как брошенная в реку галька. - Сказала, что Жалу угащал её отличным саперави, по сравнению с которым мой купаж был слишком уж скучным.

С каждым словом, какое вылетало из уст этого маленького человечка, Омбро чувствовал, как что-то терпкое и горячее начинало зиждиться в его груди, пытаясь вырваться из трахеи на свет, чтобы положить всему этому конец - слишком этот рассказ задевал его юное чувство справедливости, благодаря которому люди видели в нём хорошего человека и посредственного служащего.

- В конце концов, она сказала, что слишком устала, и что ей нужно немедленно отдохнуть, чтобы сегодня быть в своей лучшей форме, - Бизонье посмотрел на свои руки и тихо улыбнулся. - Я думал её проводить, но она согласилась исключительно на такси. И вот я один стою и смотрю, как это механическое чудовище пожирает её в своей пасти, как её силой забирают из моих рук, как они все смеются надо мной, - его губы замерли в ожидании неведомой черной неизвестности, скрывая лёгкую, как подол грубого кретьсянского платья, дрожь голоса. Казалось, что с каждым слабым выдохом холодная грудь Бизонье становится все меньше и меньше. - Это болезнь, Омбро, самая страшная болезнь из всех. Болезнь, чьи симптомы выражаются в бессонице, тахикардии и выраженном чувстве, что весь мир ускользает из твоих рук, что нет никакой разницы как сильно ты сжимаешь кулаки, как громко ты кричишь от этой острой боли - в конечном итоге все твои старания растворяются на ветру, и ты остаёшься один на один с чёрным небом, бурей несущимся на тебя со всех сторон разом.

В это мгновение Бизонье был йогом из неправильной далёкой страны, чьё лицо светилось тёмным отражением тусклеющего солнца, его голос едва едва мог дотянуться до Омбро, который непроизвольно сжал свои ровные зубы и пристально смотрел на своего товарища, как на учителя лженауки.

- Только её присутствие, её голос, её далёкий весёлый голос может ненадолго помочь мне. Только её свежий аромат спелых цитрусов, одна только мысль разжигает эту древнюю боль, от которой я не могу заснуть, от которой я страдаю от удушья каждую ночь, не в состоянии увидеть её, - он упал на спинку стула с бесшумным грохотом, от которого весна начала казаться не такой привлекательной, как раньше, а сигаретный дым стал слишком приторным. - Я пошёл к ней, понимаешь? Не мог не пойти. Я позвонил господину Шкаденту и сказал, что не смогу быть в канцелярии из-за разбушевавшейся простуды, что от правды было совсем не далеко. Знаешь это чувство, когда смотришь на луну? Так я стоял около её дома, смотря в одно единственное окно, где был свет, в её окно. Такое ребячество, правда, мне совсем не свойственно, но я не мог сделать иначе - что-то внутри меня взяло вожжи и дало чёткую команду стоять там, как последний пилигрим, и ждать до тех пор, пока я не увижу её.

Совсем неожиданно "Олимп" сжался до размеров Бизонье и его рассказа.

- Я не смог увидеть её. Честно, я даже не знаю была ли она дома в ту ночь, но это не так важно, ведь мы договорились встретиться сегодня и пойти в одно место, где как мне сказали, подают безупречный саперави, - он ненадолго замолчал и допил свой бокал. - Правда, около часу назад она позвонила мне и сказала, что неважно себя чувствует, так что не сможет прийти.

Омбро больше не мог терпеть, бурная кровь забила в его висках:

- И ты правда в это веришь?! - вскочил он. - Ну нужно ведь иметь хоть какое-то уважение к себе! Посмотри, что с тобой стало за это время! Любовь должна созидать, должна исцелять душу, а не отравлять её! Как ты можешь так с собой обходиться, так жертвовать своим я ради этой Кант, которая ни во что тебя не ставит, ни коим образом не считается с твоей сущностью, играет тобой, словно дешевой марионеткой!

Дикий взгляд Омбро уставился на черную коробку в руках безучастного Бизонье, и новая вспышка сверкнула в глазах Омбро.

- А это что такое? Думаешь снова пойти к ней с бульоном и аспирином?! Бросай ты это дело! Хватит издеваться над собой! Думаешь, она так переживает из-за тебя? Думаешь, что всё её тело извивается в приятной судороге только от одного твоего прикосновения? Бросай ты это дело! Уверен, она сейчас скачет в дансинге с каким-нибудь новым Энви или Жалу, и о тебе не то, что не думает, а просто не помнит о твоём существовании вовсе, ей все равно на тебя!

Как Геркулес усмирил Эриманфского вепря, так Омбро остановился, пытаясь ухватить своё тяжелое дыхание. Только сейчас осознал он какие ужасные вещи только что сказал своему другу, и как грудь его сжалась от омерзения к самому себе. Не в силах он был посмотреть в глаза Бизонье.

- Я знаю.

Внутренности Омбро сжались в один плотный комок, ставший поперёк его горла, не оставляя ничего другого, кроме как вопрошающе смотреть на этого каменного человека.Бизонье открыл черную коробку, которую держал в своих руках всё это время - внутри в обильных слоях пергамента лежали новые очаровательные брожки нежно алого цвета.

- Перед тем как зайти к тебе в "Олимп" я продал своё пальто, чтобы купить их, - улыбаясь совсем безмятежно, с глубокой нежностью в своих тусклых глазах сказал Бизонье. - Правда прелесть?

- Но почему? - сказал Обмро, медленно опускаясь на свой стул.

- Так танцевать будет явно приятнее, - светился Бизонье. - Как думаешь, ей понравится цвет?