Глава 19. Ребёнок у ручья.

-  Ты  горячо полюбишь  ее, - повторяла  Гестер Прин, следившая  издаливместе со священником за маленькой Перл. - Правда, она красивая? А посмотри,с каким вкусом и как умело она украсила себя  этими простыми цветами! Собериона в лесу жемчуг,  алмазы и  рубины, они ничего не прибавили бы к  ней! Эточудесный ребенок! Но, знаешь, у нее твой лоб!     -  Известно ли тебе,  Гестер,  -  с  беспокойной улыбкой  сказал  АртурДимсдейл, - что  эта милая крошка, всегда семенящая рядом с тобой, доставиламне  немало  тревоги? Я  боялся... О  Гестер, как  ужасно  -  бояться  такоймысли!.. Я боялся, что весь  мир узнает мои черты, отчасти  запечатленные наее лице! Но она больше похожа на тебя!     -  Нет,  нет! Не больше, -  ответила мать  с  ложной улыбкой. - Пройдетнемного  времени, и ты не  будешь  бояться,  узнавая в  ней  свое  дитя.  Новзгляни, как она необычна и хороша  с лесными цветами в волосах! Словно однаиз тех фей, которых мы оставили в  нашей доброй  старой Англии,  нарядила еедля встречи с нами.     С  чувством,  никогда  еще  ими  не  испытанным,  сидели они, следя  замедленным приближением Перл. Она  воплощала в себе соединявшие их узы и былаподарена миру  семь  лет  назад как живой иероглиф,  раскрывавший ту  тайну,которую  они  так старались  скрыть.  Если  бы существовал  прорицатель  иливолшебник, способный прочитать  этот пламенный  характер, он узнал  бы  все!Перл воплощала единство их бытия. Какова бы  ни была их прежняя  вина, моглили они, глядя на существо, олицетворяющее  их духовный и  материальный союз,сомневаться в  том, что земное  их  существование и  дальнейшая  судьба былисоединены и что они  будут пребывать вместе в вечности? Эти мысли и  другие,подобные им, в которых они, быть может, не признавались себе или не отдавалиясного  отчета,  внушали  им  благоговейное  волнение  перед  приближавшимсяребенком.     - Когда ты заговоришь с ней, -  шепнула Гестер,  - не  дай  ей заметитьничего особенного - ни чрезмерной любви, ни  радости. Наша Перл бывает оченьпорывиста и чудит, как маленький эльф. Она не терпит проявления чувств, еслине знает всех "отчего" и "почему". Но она очень привязчива! Она любит меня иполюбит тебя!     - Ты  не можешь представить  себе, - сказал священник, искоса глядя  наГестер Прин, - как мое сердце страшится разговора с ней  и как оно, вместе стем,  стремится к нему! Я уже сказал тебе, что дети неохотно дружат со мной.Они не взбираются ко мне на колени, не лепечут мне  на  ухо, не отвечают  намою улыбку, а стоят в сторонке и недоверчиво рассматривают меня. Даже совсеммаленькие, когда  я беру их на руки, начинают горько плакать. Однако Перл засвою короткую жизнь дважды была добра ко мне! Первый раз - ты знаешь, когда!А второй раз - когда ты привела ее в дом сурового старого губернатора.     -  Где ты так  смело выступил в нашу защиту! - ответила мать. - Я помнюэто,  и  маленькая Перл тоже, наверно,  помнит.  Не бойся ничего!  Возможно,сначала она будет дичиться и стесняться, но потом полюбит тебя!     К этому времени  Перл дошла  до ручья и остановилась  на  берегу, молчаразглядывая Гестер и  священника,  все  еще  сидевших,  в  ожидании  ее,  наобросшем мхом  стволе  дерева. Как раз  в том месте,  где она стояла,  ручейразлился  лужицей,  такой  зеркально-гладкой,  что в  ней  четко  отражаласьмаленькая фигурка во всем блеске своей живописной красоты, в уборе из цветови сухой листвы; однако отражение казалось еще более тонким и одухотворенным,чем  действительный  образ.  И в  свою  очередь  повторяя  живую  Перл,  онопридавало  какую-то призрачность и неосязаемость самому ребенку. Было что-тонеобычное в том, что  Перл смотрит на них сквозь густой сумрак леса, сама жеозарена  лучами  солнечного  света,  словно  привлеченными  к  ней  какой-тосимпатией. А в глубине ручья стояла  другая девочка  - другая и одновременнота  же, - озаренная  такими  же золотыми лучами. У Гестер возникло неясное имучительное ощущение, будто  Перл сделалась  для нее  чужой,  будто  дитя вовремя  своего одинокого  блуждания по  лесу  вышло из  той среды,  в которойпребывало вместе с матерью, и теперь тщетно искало пути обратно.     Это  ощущение было и  верным и в то  же время  ошибочным;  мать и  дочьдействительно взаимно  отдалились, но по  вине Гестер, а  не Перл. С тех поркак девочка рассталась  с  матерью, другой человек был допущен в круг чувствГестер,  и  это настолько  изменило отношения  между всеми тремя,  что Перл,возвратившись, не нашла своего  привычного места и совсем  не  знала, как ейбыть.     - Мне чудится, - заметил чуткий священник, - будто этот ручей - границамежду двумя мирами и ты никогда не сможешь снова встретиться с твоей Перл. Аможет быть, она -  маленький эльф, которому, как нам рассказывали в детстве,запрещено  переступать текущие воды? Пожалуйста, поторопи ее, потому что этоожидание уже наполнило меня трепетом.     -  Иди  скорей,  дитя мое! - ласково сказала Гестер  и  протянула к нейруки.  -  Что ты медлишь? Раньше ты никогда так не мешкала! Вот мой друг, ондолжен стать  и твоим  другом. Раньше тебя любила только твоя мама, а теперьтебя будет любить еще один человек! Прыгай через ручеек и иди к нам. Ведь тыумеешь прыгать, как козочка!     Перл, не  обращая  никакого внимания на  эти медовые  речи, по-прежнемустояла  на  противоположном  берегу  ручья.  Она устремляла  свои блестящие,загадочные глаза то на  мать, то на священника, то на  обоих вместе,  словносилясь уловить и уяснить себе их отношения. По какой-то необъяснимой причинев  тот миг, когда  Артур Димсдейл почувствовал на  себе взгляд ребенка,  егорука  невольным жестом,  уже вошедшим у  него  в привычку, легла на  сердце.Наконец Перл властно протянула вперед  руку  и  пальчиком указала  на  грудьматеря.  А  внизу, в  зеркале  ручья,  увитое  цветами и  освещенное солнцемотражение маленькой Перл тоже указывало пальчиком на Гестер.     - Ах  ты, странное дитя, почему ты не  подходишь  ко мне? - воскликнулаГестер.     Но Перл,  продолжая  указывать пальцем на  грудь матери, нахмурила лоб.При ее детских, почти младенческих чертах это  производило особенно  сильноевпечатление.  И так как  мать  продолжала  манить ее  и наряжать свое лицо внепривычную  праздничную  улыбку,  девочка досадливо  и высокомерно  топнуланожкой.  А в ручье сказочно  красивая девочка  тоже нахмурилась  и,  вытянувпальчик, повторила этот высокомерный жест, еще усилив выразительность образаживой Перл.     -  Иди  сюда скорей, Перл,  не  то я рассержусь!  -  закричала  Гестер,которой,  хотя  она и  привыкла  к  подобным  капризам своей  дочки-шалуньи,сейчас, конечно, хотелось, чтобы та  вела себя лучше.  - Прыгай через ручей,непослушная девочка, и беги сюда! Иначе я сама пойду за тобой!     Но Перл, нисколько не испугавшись материнских угроз и не смягчившись отее просьб,  внезапно разразилась припадком  гнева; она неистово  размахиваларуками  и  самым  причудливым образом  изгибала свою  маленькую фигурку. Этидикие движения  сопровождались  пронзительными.  криками,  которым  со  всехсторон  вторило эхо, так что  казалось, будто она не одинока в своем детскомнеразумном гневе и множество невидимых существ сочувствуют ей и поощряют ее.А  в воде гневалось отражение Перл, увенчанной и опоясанной цветами; девочкав ручье также топала ножками, возбужденно  размахивала  руками  и продолжалауказывать пальчиком на грудь матери.     - Я знаю, что ее так взволновало, - шепнула священнику Гестер, невольнопобледнев, несмотря на все свои усилия  скрыть  волнение и досаду. - Дети нетерпят  никаких перемен  во внешнем виде тех,  к  кому  они привыкли  и когоежедневно  видят. У  Перл перед глазами нет того, что она привыкла видеть намне!     - Умоляю  тебя, - отозвался священник, - если ты способна ее успокоить,сделай  это  немедленно!  На  свете нет ничего более  гнетущего, чем  яростьребенка,  разве что  мерзкая  злоба старой ведьмы, вроде миссис  Хиббинс,  -добавил он, пытаясь улыбнуться. - Как на прелестном детском личике, так и напокрытой морщинами физиономии старухи это одинаково чудовищно. Молю тебя, воимя любви ко мне, успокой ее!     Бросив выразительный взгляд на  священника и тяжело  вздохнув, Гестер спылающим лицом снова повернулась к Перл, но прежде чем она произнесла первоеслово, краска на ее щеках сменилась смертельной бледностью.     -  Перл,  - печально сказала  она, - посмотри себе под ноги! Вон  туда!Перед собой! На этот берег ручья!     Девочка посмотрела туда, куда указывала мать: там,  так близко  к воде,что в ней отражалась золотая вышивка, лежала алая буква.     - Принеси ее сюда! - сказала Гестер.     - Подойди сама и возьми! - ответила Перл.     - Что за ребенок! - прошептала Гестер, обращаясь к священнику. - О, мнееще многое придется рассказать тебе о ней!  Но,  по правде говоря, она праванасчет этого ужасного  знака. Я должна терпеть эту пытку еще несколько дней,покуда  мы  не  покинем этих мест и не  станем  вспоминать о них лишь как  одурном сне. Лес не может спрятать алую букву! Океан примет ее из  моих рук ипоглотит навсегда!     С  этими словами  она  подошла к  ручью,  подняла  алую  букву и  сноваприкрепила  ее  к  себе  на грудь. Минуту назад, говоря о  том,  что  утопитмрачную  эмблему в  пучине  морской, Гестер была  полна  надежд,  а  теперь,принимая ее обратно из рук судьбы, она поддалась чувству  обреченности. Снявбукву, казалось бы навсегда, она всего лишь час дышала свободно, и вот сноваалый символ страдания заблистал на прежнем месте! По-видимому, раз содеянноезло всегда  так  или иначе  становится нашим  роком. Гестер подобрала густыепряди своих  волос и спрятала их под чепец. И  сразу,  словно  эта печальнаябуква  таила  в  себе  иссушающие  чары,  красота,  молодость, женственностьисчезли, как угасает солнечный свет; казалось, серая  тень снова нависла надГестер.     Когда это мрачное превращение свершилось, она протянула руку к Перл.     -  Теперь  ты  узнаешь свою маму, детка? -  мягко, но с оттенком упрекаспросила она. - Теперь, когда  твоя  мама снова печальна и знак позора на еегруди, ты перейдешь через ручей и признаешь ее?     -  Теперь да!  - ответила девочка, перепрыгивая  через ручей и  обвиваяручками Гестер. - Теперь ты вправду моя мама, а я твоя маленькая Перл!     В порыве  нежности, мало обычном для нее, она обхватила голову матери ипоцеловала ее в лоб и щеки. А затем, словно повинуясь какой-то неизбежности,всегда  побуждавшей этого ребенка примешивать  мучительную  боль к утешению,которое она могла подарить, Перл вытянула губки и поцеловала алую букву!     - Нехорошо, Перл! - сказала Гестер. - Только что ты как будто показала,что немного любишь меня, и тут же начала смеяться надо мной!     - А зачем здесь сидит священник? - спросила Перл.     - Он хочет поздороваться с тобой, - ответила мать. -  Подойди и попросиу него благословения! Он любит тебя, моя  маленькая Перл, и любит твою маму.Полюби и ты его. Подойди к нему! Он хочет поговорить с тобой!     - Он любит нас? - спросила Перл,  подняв на мать проницательный взор. -Значит, он пойдет в город рука об. руку с нами? Мы пойдем все вместе?     - Не теперь, дитя мое, - ответила Гестер. - Но через  несколько дней онпойдет вместе с нами. У нас будет свой дом и свой очаг, и ты будешь сидеть умистера Димсдейла на коленях; он научит тебя многим интересным вещам и будетгорячо тебя любить. И ты полюбишь его, не так ли?     - А он всегда будет прижимать руку к сердцу? - спросила Перл.     -  Глупышка,  что за вопрос!  - воскликнула мать. - Подойди и попроси унего благословения!     Но  то ли под влиянием ревности, которую испытывает каждый избалованныйребенок к опасному сопернику, то ли под влиянием очередного каприза. Перл нехотела проявить никакой благосклонности к священнику. И  только  силой  матьподвела  ее  к  нему.  Перл упиралась  и выражала свое  нежелание  страннымигримасами. Их у  нее  с младенческих  лет было в запасе великое множество, иона умела  придавать своей подвижной мордочке всевозможные злые и неприятныевыражения. В  мучительном смущении священник  все  же надеялся, что  поцелуйпослужит залогом его добрых отношений с ребенком.  Он наклонился и поцеловалдевочку в  лоб. Тогда  Перл вырвалась  из рук  матери и подбежала  к  ручью.Нагнувшись, она окунула  в него лоб и ждала, пока скользящая  вода не унеславдаль нежеланный поцелуй. Затем она издали стала молча следить за  матерью исвященником, которые, продолжая свою беседу, уславливались о том, что  нужносделать прежде всего, чтобы можно было начать новую жизнь.     И   вот  это   знаменательное  свидание  пришло  к  концу.  Пора   былопредоставить  одиночеству лесную  ложбинку под  старыми, темными  деревьями,которые   долго   еще   будут   шелестеть  своими  многочисленными  языками,рассказывая о том, что там произошло, но ни один смертный не поймет их слов.И меланхоличный ручей прибавит эту новую историю к тем тайнам, которые уже итак переполняют его  маленькое сердце;  он  будет продолжать своя  невнятныйлепет, и голос его останется таким же печальным, как и много столетий назад.