Глава 17. Пастор и прихожанка.

Как ни медленно шел священник, но он уже почти прошел мимо Гестер Прин,прежде  чем  она  нашла  в себе достаточно  силы, чтобы к  нему  обратиться.Наконец это ей удалось.     -  Артур Димсдейл! - произнесла она сначала  едва слышно, потом громче,но все еще хриплым голосом. - Артур Димсдейл!     -  Кто зовет меня? - откликнулся священник.  Быстро  овладев собой,  онвыпрямился,  как человек, захваченный врасплох в ту минуту, когда ему меньшевсего  хочется  кого-нибудь видеть. Бросив  тревожный взгляд  в  ту сторону,откуда раздавался голос, он разглядел под деревьями неясную фигуру, одетую втакую темную одежду и  так  мало выделявшуюся среди серых сумерек, в которыеоблачное небо и густая листва превратили полдень, что не мог понять, женщинаэто или тень. Не призрак ли, порожденный его мыслями, явился на его пути?     Он шагнул вперед и увидел алую букву.     - Гестер! Гестер Прин! - воскликнул он. - Это ты? Ты еще жива?     - Да, жива, - ответила она. - Если можно назвать мое  существование  заэти семь лет жизнью! А ты, Артур Димсдейл, ты еще жив?     Не  было  ничего удивительного  в  том,  что они  спрашивали  о  земномсуществовании друг друга и даже  сомневались в своем собственном. Их встречав  темном  лесу  была  так  необычна,  что  походила  на  первую  встречу  впотустороннем мире двух  духов, тесно связанных в своей земной жизни, а нынес  холодным ужасом  взирающих один на  другого,  ибо  они еще не  привыкли ксвоему теперешнему состоянию и к обществу бесплотных существ. Каждый из них,хотя  сам  стал привидением, поражался  облику собеседника!  Они ужасались исамим себе, ибо потрясшая  их встреча напомнила каждому из них его историю ипрежний опыт,  как  бывает в жизни только  в  такие напряженные минуты. Душаузрела  свои черты в  зеркале  преходящего мгновения. Со страхом и трепетом,как  бы подчиняясь  настоятельной  необходимости,  Артур  Димсдейл  медленнопротянул свою руку, холодную как у мертвеца, и коснулся ледяной руки  ГестерПрин. Все же,  как ни холодно было это пожатие,  оно помогло  им  преодолетьсамое тягостное в их свидании. Теперь они почувствовали себя по крайней мереобитателями одного и того же мира.     Не произнеся  больше ни  слова, они в  молчаливом согласии одновременношагнули в  тень, откуда  появилась  Гестер, и сели на мшистый бугор, где онапрежде сидела с Перл. Когда, наконец, они обрели  голос, то завели разговор,как простые  знакомые,  о мрачном небе, о грозящей  буре и  затем справилисьдруг у  друга  о  здоровье. Так, несмело, шаг за  шагом, они  приближались ктеме, больше всего волновавшей их сердца. Разлученные на столько лет судьбойи обстоятельствами, они нуждались в том, чтобы случайные, ничего не значащиефразы  бежали  вперед  и  распахивали двери беседы,  помогая  их сокровенныммыслям переступить через порог.     Спустя некоторое время священник посмотрел в глаза Гестер Прин.     - Гестер, - спросил он, - обрела ли ты  покой? Она печально улыбнулась,опустив глаза на грудь.     - А ты? - спросила она.     -  Нет!  Ничего, кроме отчаяния, - ответил  он. - Но на  что  еще я могнадеяться,  будучи  тем,  чем я стал, и  ведя такую жизнь, как  моя?  Будь ябезбожником,  человеком, лишенным совести, негодяем  с  низменными животнымиинстинктами, возможно, я  уже давно обрел бы покой.  Более того, я бы  и  нетерял его! Но моя душа такова,  что все добрые свойства, какие были заложеныво мне, все лучшие дары господни сделались орудиями  духовных мук. Гестер, ябесконечно несчастен!     -  Люди  уважают  тебя, -  сказала Гестер. -  И ты, конечно, делаешь иммного добра! Разве это не приносит тебе утешения?     -  Нет,  только увеличивает мое  несчастье, Гестер, да, увеличивает!  -ответил священник с  горькой улыбкой. - Что  касается  добра, которое  я какбудто творю, я не верю в него. Это самообман. Способна ли моя гибнущая  душаспасти чужие души? Способна ли запятнанная  душа очистить чужие? А  уважениелюдей... Лучше бы оно превратилось в презрение и ненависть! Неужели, Гестер,ты  видишь  мое утешение  в  том, что  я  должен стоять  на  своей кафедре ивстречать сотни взоров, устремленных мне в лицо с таким восторгом,  будто отнего  исходит небесный  свет, должен видеть, как моя паства  жаждет истины иприслушивается  к моим словам, как к  глаголу божию, - а затем заглядывать всвою душу и видеть, как черно то, перед  чем они благоговеют! Преисполненныйгоря и муки, я смеялся над разницей между тем, кем я кажусь и кто я на самомделе! И сатана тоже смеется!     - Ты несправедлив к себе, - мягко сказала Гестер.  - Ты каялся тяжко  иглубоко. Твой  грех остался позади в давно минувших днях.  Теперь твоя жизньдействительно не менее свята, чем это  кажется  людям. Разве это не истинноераскаяние,  скрепленное и засвидетельствованное  добрыми делами? И почему жеоно не могло бы принести тебе покой?     - Нет, Гестер, нет! - ответил священник. - Мое раскаяние  не настоящее.Оно холодно  и  мертво  и  ничем  не  может помочь мне! Покаяния у меня былодовольно,  но  раскаяния не было!  Иначе я должен был  бы давно уже сброситьличину  ложной  святости и предстать перед людьми  таким,  каким меня увидяткогда-нибудь  в день  Суда. Ты, Гестер,  счастливая:  ты открыто носишь алуюбукву на груди своей! Моя же  пылает тайно! Ты не знаешь, как отрадно  послесемилетних  мук лжи взглянуть в глаза, которые видят меня  таким,  каков я вдействительности! Будь у меня хоть один друг или даже самый заклятый враг, ккоторому я, устав от похвал всех прочих людей, мог бы ежедневно приходить, икоторый знал  бы  меня как самого низкого  из всех  грешников,  мне кажется,тогда душа  моя  могла бы жить. Даже такая малая доля правды спасла бы меня!Но кругом ложь! Пустота! Смерть!     Гестер Прин взглянула ему в лицо, но говорить не решалась. Однако такоестрастное излияние  долго сдерживаемых чувств  дало ей возможность высказатьто, ради чего она пришла. Она преодолела свой страх и начала:     - Такого друга, о котором ты только что мечтал, друга, с которым ты могбы оплакивать  свой грех, ты имеешь во  мне, твоей  соучастнице! - Она сновапоколебалась, но,  сделав над собой  усилие, продолжала: - У тебя давно естьтакже враг, и ты живешь с ним под одной крышей!     - Что? Что ты сказала? - воскликнул он.  - Враг? И под моей крышей? Чтоэто значит?     Гестер Прин теперь ясно  сознавала, какой глубокий  ущерб она причинилаэтому несчастному  человеку, допустив, чтобы в течение стольких лет он лгал,а также  -  чтобы  он хоть  одно  мгновение  находился во  власти того,  чьинамерения  могли быть только  враждебными.  Одного соприкосновения с врагом,под  какой бы маской он  ни  скрывался,  было достаточно,  чтобы  расстроитьмагнитную  сферу существа столь  впечатлительного,  как Артур Димсдейл. Быловремя,  когда  эта  мысль   не   так  волновала  Гестер,  или,  может  быть,ожесточенная  собственным горем,  она  предоставила  священника его  судьбе,которая казалась  ей не такой уж тяжелой. Но с недавних  пор, после той ночибодрствования,  ее  чувства  к нему стали  мягче и сильнее. Теперь она болееправильно  читала  в   его   сердце.  Она  не  сомневалась,  что  постоянноеприсутствие  Роджера  Чиллингуорса, тайный  яд  его  злобы,  отравивший дажевоздух вокруг,  его  властное  вмешательство, в качестве  врача,  в  областьфизических  и духовных  страданий священника, - все  эти неблагоприятные длямистера  Димсдейла  обстоятельства   были  использованы  с  жестокой  целью.Злоупотребляя  своим  положением,  Роджер  Чиллингуорс непрестанно будоражилсовесть  страдальца, стремясь  не  излечить с  помощью благотворной боли,  аподорвать  и  искалечить  вконец  его  духовное  бытие.  Результатом  этого,несомненно, явилось бы умопомешательство в земной жизни, а после - то вечноеотчуждение от  бога и истины,  земным признаком которого  является, пожалуй,безумие.     Такой была бездна, в которую она, Гестер, ввергла человека, когда-то, -нет, зачем таить? -  еще  и теперь страстно любимого ею! Гестер чувствовала,что священнику  несравненно легче было бы расстаться со своим добрым  именемили  даже  умереть,  -  как  она и  говорила  Роджеру  Чиллингуорсу,  -  чемпереносить тот удел, который она выбрала для него. И теперь она предпочла быупасть на сухую листву и умереть у ног Артура  Димсдейла, чем признаться емув своей роковой ошибке.     - О Артур, - воскликнула  она, - прости меня!  Я всегда старалась  бытьчестной!  Правда  была  единственной  добродетелью,  за   которую  я  крепкодержалась  и продолжала  держаться до последней  возможности, до той минуты,когда твоему  благополучию, твоей жизни  и твоей доброй  славе стала грозитьопасность! Тогда  я согласилась на  обман.  Но  ложь никогда не  приводит  кдобру, даже если это - ложь во спасение! Неужели ты не догадываешься, что  яхочу сказать? Этот старик... врач... тот, кого зовут Роджером Чиллингуорсом,он... мой муж!     Мгновение  священник  смотрел  на  нее  взглядом,  исполненным  ярости,которая,  мешаясь  с его  более высокими,  более чистыми,  более человечнымикачествами,  была именно  той  частью его  натуры,  к которой взывал дьявол,когда  пытался завладеть всей его душой. Никогда Гестер  не встречала  болеемрачного и гневного взгляда, чем тот, который он  теперь  устремил  на  нее.Этот  взгляд  длился лишь  миг,  но  как преобразил  он  священника!  Однакострадания настолько ослабили волю  мистера  Димсдейла, что даже в  низменныхпобуждениях он был способен лишь  на короткую вспышку. Опустившись на землю,он закрыл руками лицо.     -  Я  должен  был знать  это, - прошептал  он.  -  Да,  я  знал!  Развеестественное отвращение к нему  не открыло мне  эту тайну при первом взглядена него? Разве я не испытывал того же при каждой встрече  с ним? Как же я непонял?  О  Гестер  Прин, ты не можешь представить  себе весь ужас этого! Какстыдно,  как больно,  как  страшно подумать, что я обнажал свою  немощную  ипреступную  душу  пред взором  того,  кто  тайно глумился  над ней! Женщина,женщина, велика твоя вина! Я не могу простить тебя!     -  Ты  должен простить  меня! - закричала  Гестер, бросаясь на  опавшиелистья рядом с ним. - Пусть бог карает! А ты должен простить!     В порыве отчаяния и нежности она обхватила его голову и прижала к своейгруди, не  думая  о том, что щека его  прижалась к  алой  букве.  Он силилсяосвободиться из  ее  объятий, но не мог. Гестер  не отпускала его,  чтобы невстретить  вновь  его  сурового взгляда.  Семь долгих лет весь мир  с гневомсмотрел в лицо этой одинокой женщине, и она вынесла это, ни  разу не опустивсвой твердый, печальный взор. Небо тоже хмурилось при взгляде на нее, однакоона не умерла. Но гневный взгляд этого бледного, немощного, сраженного горемгрешника Гестер не могла вынести и остаться в живых!     - Простишь  ли  ты  меня? -  повторяла  она. - Не  смотри  так  сурово!Простишь ли ты меня?     - Я прощаю тебя, Гестер, -  наконец  ответил священник глухим  голосом,исходившим  из бездны скорби, но  не гнева. -  Я с радостью  прощаю тебя. Дапростит господь нас обоих! Мы  с тобой, Гестер, не самые большие грешники наземле. Есть человек еще хуже, чем согрешивший священник! Месть этого старикачернее,  чем  мой  грех. Он хладнокровно посягнул  на  святыню человеческогосердца. Ни ты, ни я, Гестер, никогда не совершали подобного греха!     -  Никогда!  Никогда! -  прошептала она. - То,  что мы  совершили, былопо-своему  священно. Мы  это  чувствовали! Мы говорили  об этом друг  другу!Разве ты забыл?     - Тсс,  Гестер! - сказал Артур Димсдейл, поднимаясь с земли.  -  Нет, яничего не забыл!     Держась за руки,  они снова  сели  рядом на  замшелом  стволе  упавшегодерева. Это  был самый мрачный  час в  их жизни;  они достигли того места, ккоторому так давно устремлялись  их пути, становившиеся все темнее и темнее.Но этот час таил в себе очарование  и заставлял  их желать его продления ещехоть на миг, потом еще  на миг, и еще и  еще. Стеною стоял вокруг них темныйлес;  деревья  скрипели от  порывов  ветра,  сотрясавших  их.  Ветви  тяжелокачались  над головами, а  одно  величавое старое  дерево  издавало скорбныестоны, словно рассказывая другому грустную историю  той пары, что сидела подними, или предвещая ей недоброе.     А они все медлили. Какой тоскливой казалась им лесная тропинка, котораявела обратно в город,  где Гестер Прин должна была снова нести бремя  своегопозора,  а священник  бессмысленную  издевку  и гнет своего  доброго  имени!Поэтому  они  не спешили. Никогда еще  золотой  солнечный  свет  не  был такдрагоценен,  как  мрак  этого  темного  леса. Здесь,  доступная только взорусвященника, алая буква не жгла огнем грудь павшей женщины! Здесь,  доступныйтолько ее взору, Артур Димсдейл, лицемер перед богом  и людьми, мог быть  намгновение искренним!     Внезапно он содрогнулся при мысли, которая пришла ему в голову.     -  Гестер, -  воскликнул  он, - какой  ужас! Роджер Чиллингуорс знает отвоем намерении открыть мне,  кто  он. Будет  ли он  и  теперь  хранить нашутайну? Какую новую месть готовит он?     -  Ему  свойственна какая-то странная скрытность, - задумчиво  ответилаГестер,  - она появилась у него с  тех  пор, как тайная месть стала для негоповседневной  привычкой.  Мне  кажется,  что  едва ли  он  выдаст  тебя. Но,конечно, он станет искать иного способа утолить свою темную страсть.     - А я?.. Как же  мне жить  и  дышать одним воздухом  с этим смертельнымврагом? - воскликнул  Артур Димсдейл, содрогаясь и прижимая руку к  сердцу -этот жест стал у него невольным.  - Подумай за меня, Гестер! Ты сильна! Решиза меня!     -  Ты не должен дольше  жить вместе с этим  человеком, -  медленно,  нотвердо  сказала  Гестер.  -  Твое сердце  не должно более быть  открыто  егодурному глазу!     - Это  было  бы  страшнее  смерти!  - подтвердил  священник.  -  Но какизбежать этого? Что я могу сделать? Я в силах  лишь  упасть  на эти иссохшиелистья, как тогда, когда ты рассказала мне, кто он, и умереть!     - Увы, каким слабым  ты стал!  - сказала Гестер, и слезы хлынули  из ееглаз. - Неужели ты можешь умереть от одного малодушия? Другой причины нет!     - На мне  гнев  божий, -  ответил священник, пристыженный. - Он слишкоммогуществен, чтобы я мог бороться с ним!     - Небо оказало бы тебе  милосердие, - ответила Гестер, - если бы у тебябыла сила им воспользоваться!     - Будь ты сильной за меня! - сказал он. - Научи, что мне делать.     - Разве свет так тесен? - воскликнула Гестер Прин, вперив глубокий взорв  священника и  бессознательно  оказывая магнетическое  воздействие на  егоподорванную и  угнетенную волю. - Разве вселенная кончается  пределами этогогорода, который  еще  недавно был лишь усыпанной листьями  пустыней, как та,что  нас  окружает? Куда ведет эта лесная тропинка? Назад, в  город, скажешьты! Да, но также и вперед! Глубже и глубже уходит она в чащу, с каждым шагомстановится  все  менее  видимой,  а  через  несколько миль отсюда  на желтыхлистьях ты не найдешь и следа ног  белого человека. Там ты будешь  свободен!Такое короткое путешествие увело бы тебя из мира,  где ты  так  несчастен, вмир, где ты еще можешь обрести счастье! Неужели  во всем этом  огромном лесунет достаточно тени, чтобы укрыть твое сердце от взора Роджера Чиллингуорса?     -  Тень  есть,  Гестер,  но  только под опавшими  листьями!  -  ответилсвященник с грустной улыбкой.     - Тогда есть еще широкий морской путь! - продолжала Гестер. - Он привелтебя  сюда.  Если ты  решишься,  он же  уведет тебя  обратно.  Там, на нашейдалекой  родине,  в  какой-нибудь  деревушке или в огромном  Лондоне, и  уж,конечно, в  Германии,  во  Франции, в благословенной Италии,  ты был  бы вневласти твоего врага, укрыт от него! И что тебе за дело до всех этих жестокихлюдей и до их мнений? Они и так  столько времени держат в плену то, что естьлучшего в тебе!     -  Нет,  этому не  бывать! - ответил священник, слушая так,  будто  егопризывали осуществить мечту. -  У меня нет сил уйти!  Несчастный  грешник, ядумаю лишь о том, как мне влачить земное существование в месте, определенноммне  провидением. Погубив  свою душу, я  все же пытаюсь  делать,  что в моихсилах,  для  опасения  других  душ! Неверный  часовой, я  все же не  решаюсьпокинуть свой пост,  хотя  знаю, что в  час  окончания моей печальной стражименя ждут лишь смерть и бесчестье!     - За эти семь лет  ты изнемог  под бременем  горя,  - возразила Гестер,твердо решившая поддержать  его своей собственной энергией. - Но ты оставишьего позади! Оно  не будет  затруднять  твои шаги, если ты пойдешь по  леснойтропинке, и не взойдет  с тобой на корабль,  если ты решишь  переплыть море.Оставь  обломки своего крушения там, где  оно  произошло. Не думай  больше онем!  Начни все заново! Неужели ты истощил свои  силы в первом же испытании?Нет!  В будущем  тебя  ждут  новые испытания,  но также и успех.  Будет  ещесчастье,  которым  ты   насладишься!  Будут  еще  добрые  дела,  которые  тысовершишь! Смени свою лживую  жизнь на жизнь честную. Будь, если тебя влечетк этому сердце, учителем и  проповедником среди краснокожих. Или - что болееподходит к  твоей  натуре - стань ученым  и мудрецом среди  самых глубоких иизвестных  умов  образованного мира. Проповедуй! Пиши! Действуй!  Делай  чтоугодно, только не помышляй о  смерти! Забудь  имя Артура  Димсдейла,  создайсебе другое, прославь  его и носи без страха  и стыда.  Зачем тебе еще  хотьодин день  жить в муках, которые так подтачивают твою жизнь,  которые лишилитебя воли и бодрости, которые не оставят тебе даже силы на раскаяние? Встаньи иди!     - О, Гестер! - воскликнул Артур Димсдейл, и в его  глазах на  мгновениесверкнул  яркий огонек, зажженный  ее  энтузиазмом.  - Ты предлагаешь бежатьчеловеку, у которого подгибаются  колени! Мне суждено умереть здесь!  У меняне  осталось ни силы, ни смелости, чтобы одному пуститься в широкий, чуждый,трудный мир!     Это было последнее  выражение  отчаяния сокрушенного  духа.  У  него  ивправду не  было сил  перешагнуть в  то светлое  будущее, которое, казалось,было так близко.     - Одному, Гестер! - повторил он.     - Ты уйдешь не один! - глухо прошептала она.     Этим было сказано все!