Глава 10. Врач и больной.

Старый Роджер  Чиллингуорс,  человек уравновешенного нрава  и  доброго,хотя  и не слишком пылкого сердца, всю свою жизнь был неподкупно прям и чиств отношениях  с  людьми.  Поэтому он  верил,  что  начинает расследование  счестным  и  суровым  беспристрастием  судии, стремящегося  только к  истине,словно речь идет о воображаемых линиях и фигурах геометрической задачи, а нео  человеческих  чувствах и нанесенных ему самому обидах. Но  чем дальше  онзаходил,  тем  безраздельнее   им   овладевала  одна-единственная   страсть,свирепая, холодная и неотвратимая как рок, которая, захватив старика, уже неотпускала до тех пор, пока он  не исполнил всех ее требований. И он рылся  вдуше несчастного  священника, как рудокоп,  ищущий золота, или,  вернее, какмогильщик,  который  раскапывает  могилу,  думая  найти  на  теле  покойникадрагоценности, хотя скорее всего найдет лишь прах и тление.  Горе  тому, ктотолько их ищет!     Порою в глазах врача появлялся недобрый  синий огонь, подобный отблескугорна или,  скорее, вспышкам того страшного  пламени, которое,  вырываясь изописанных  Бэньяном зловещих врат  в склоне холма, озаряло  лицо  пилигрима.По-видимому, в  породе,  которую  извлекал этот мрачный рудокоп,  было нечтовселявшее в него надежду!     "Хотя они и  считают этого человека чистым,  -  размышлял он  в одну изтаких  минут, - хотя на первый взгляд в нем так сильно  духовное начало, всеже он унаследовал от отца или от матери могучие животные инстинкты. Будем жеи дальше разрабатывать эту жилу!"     После  долгих поисков  в  темных  глубинах  души  священника, обнаруживмножество драгоценных  материалов, в виде  высоких  чаяний  блага для своегонарода,  горячей  любви  к людям,  чистых  чувств,  природного  благочестия,усиленного размышлениями и учеными занятиями и озаренного откровением свыше,обескураженный Роджер Чиллингуорс, считая, быть может, это прекрасное золотобесполезным  хламом, возвращался вспять  и  начинал  вести подкоп  в  другуюсторону. Он шел ощупью, так осторожно, такими бесшумными  шагами и так частооглядывался по  сторонам, точно  был  вором, пробиравшимся в спальню,  чтобыукрасть  сокровище,  хранимое  как  зеница  ока  дремлющим,  а  возможно,  ибодрствующим владельцем. Вор  заранее  принял все  меры предосторожности, нопол временами  поскрипывает, одежда  шелестит, а  когда  он  приближается  кпостели, тень его падает на жертву. Иными  слогами, мистер Димсдейл, нервнаячувствительность   которого   порою   казалась  какой-то  сверхъестественнойинтуицией, начал смутно  ощущать, что в его жизнь вторглось нечто враждебноеего  душевному  покою.  Но острота восприятия  старого Роджера  Чиллингуорсатакже  граничила   с   интуицией,  поэтому   священник,   иногда   удивленновскидывавший на него глаза,  видел перед собой лишь врача, лишь бдительного,сочувственного, доброго, но не навязчивого друга.     Быть  может,  мистер  Димсдейл   лучше   разобрался   бы   в  характереЧиллингуорса,  если бы некоторая мнительность, присущая несчастным людям, незаставляла  его относиться подозрительно ко всему человеческому роду.  Никтоне пользовался его дружеским доверием, поэтому он не сумел распознать врага,когда тот  действительно появился.  Он продолжал  поддерживать  приятельскиеотношения  со своим  врачом, ежедневно  встречаясь  с  ним  либо  у  себя  вкабинете, либо в  лаборатории  старика, где  любил отдыхать,  наблюдая,  какрастения превращаются в целительные снадобья.     Однажды,  облокотившись  на подоконник открытого  окна,  выходившего накладбище, и  опершись  лбом  на руку, мистер Димсдейл  беседовал с  РоджеромЧиллингуорсом, который рассматривал в это время пучок невзрачных растений.     - Где, - спросил священник, искоса  поглядывая  на  них,  ибо  у него впоследнее  время   появилась   привычка  смотреть   только   исподтишка   наинтересующие его предметы - одушевленные и  неодушевленные, - где, мой милыйдоктор, вы нашли эти растения с такими темными, вялыми листьями?     - На  кладбище, совсем  близко отсюда, - ответил врач, не  отрываясь отсвоего занятия.  - Я таких никогда  раньше не встречал. Они росли на могиле,где не было ни надгробья, ни  дощечки с именем - одни эти уродливые травы, истарались сохранить память  о  покойнике. Надо думать,  они  выросли из  егосердца и  воплощают какую-нибудь  отвратительную тайну, погребенную вместе сним. Лучше бы он исповедался в ней при жизни!     - Может быть,  он  искренне желал этого, но не  мог? -  возразил мистерДимсдейл.     - А почему? - откликнулся врач.  - Почему не мог, если сама природа такгорячо призывает к покаянию,  что даже эти  черные травы выросли из мертвогосердца, открыто свидетельствуя о преступлении?     -  Но ведь  все  это ваша фантазия, сэр! -  ответил  священник.  -  Мнедумается,  что, кроме воли провидения, нет в мире  такой силы, которая моглабы   раскрыть  в  словах,  в  символе  или  эмблеме  тайну,   погребенную  вчеловеческом  сердце. Сердца,  хранящие  подобные грешные  тайны,  волей илиневолей  должны скрывать их до того дня,  когда все тайное станет явным. И всвятом писании я нигде не нашел прямого или  косвенного указания на то,  чтораскрытие  человеческих  мыслей  и поступков во время Страшного суда  должностать частью кары. Такое толкование было бы очень поверхностным. Быть может,я глубоко заблуждаюсь, но мне кажется,  что признания эти послужат  лишь длятого, чтобы не оставить в неведении мыслящие существа, которые будут ждать вэтот  день разрешения  всех запутанных жизненных вопросов. А  для  полной ихразгадки  понадобится знание  человеческого сердца.  И я склонен думать, чтосердца, скрывающие  постыдные  тайны,  о  которых  вы только  что  говорили,откроют  их  в  тот  последний  день  не  с  отвращением,  а  с  несказаннымликованием.     -  Так  почему же  не  поделиться ими на  этом  свете? - спросил РоджерЧиллингуорс,  бросив  исподлобья  беглый  взгляд  на  священника.  -  Почемугрешникам заранее не доставить себе этой несказанной радости?     -  Большей  частью они  так  и поступают,  - ответил священник,  крепкоприжимая  руку  к груди,  словно там  все  время  что-то  болело. -  Сколькострадальцев исповедовалось мне,  - и не на смертном одре, а пользуясь добрымздоровьем и незапятнанной  репутацией. И  я своими глазами всякий раз видел,какое облегчение испытывали мои грешные  братья после  таких излияний! Точноони,  наконец, вышли  в  сад после  того, как  долгое  время принуждены быливдыхать  воздух,  оскверненный их же  дыханием! Да и  может  ли быть  иначе?Неужели несчастный, виновный, скажем, в убийстве, предпочтет хранить труп  всобственном сердце, если у него есть возможность выбросить его на улицу, гдео нем позаботились бы добрые люди?     -  Однако  некоторые  люди  поступают со  своими  тайнами  именно такимобразом, - спокойно возразил врач.     - Правильно,  есть такие люди, -  ответил  мистер Димсдейл.  -  Но,  неговоря уже об  очевидных причинах, может  быть дело в  том,  что самый складхарактера замыкает им  уста? Или же, я допускаю, что они хотя  и  грешны, новсе  же полны  рвения послужить  во  славу божью и  на  благо  человечества;поэтому им страшно  предстать столь  черными и порочными перед  людьми,  ибопосле этого они  уже  не  смогут  совершать  добро  и  благочестивыми деламиискупить содеянное. Они принуждены жить среди себе подобных, чистые снаружи,словно  только  что  выпавший   снег,  и  испытывают  при  этом  невыразимыестрадания, так как сердца их запятнаны  и загрязнены пороком и отмыть их онине могут.     - Эти  люди обманывают  себя, -  сказал  Роджер  Чиллингуорс  несколькогорячее обычного и слегка  погрозил пальцем. - Они страшатся позора, которыйпо  справедливости  должен  быть  их  участью.  Любовь  к  людям, ревностноеблагочестие - кто знает, живут ли  в сердцах эти святые чувства одновременнос порочными помыслами, которым  грех  отпер  дверь, чтобы они в свою очередьразмножали дьявольское семя? Но  если грешники  хотят  воздать  хвалу  богу,пусть не  поднимают  к  небесам нечистые  руки! Если хотят  послужить людям,пусть принудят себя к покаянному унижению, доказав тем самым существование имогущество  совести!  О мой  мудрый и  благочестивый  брат, не хочешь  ли тыубедить меня, что славе господней и людскому благоденствию лицемерие нужнее,чем святая истина? Поверь мне, эти люди обманывают себя!     - Может быть, и так, - равнодушно ответил молодой священник, словно  нежелая  продолжать  несвоевременный  или неуместный спор;  он  обладал редкимумением уклоняться  от  любых разговоров, слишком  сильно  затрагивавших еговпечатлительную и  нервную натуру. - А  теперь я  хотел  бы спросить у моегоискусного врача, действительно  ли он считает, что его трогательная забота омоем немощном теле пошла мне на пользу?     Не успел Роджер Чиллингуорс ответить,  как с  кладбища,  расположенногорядом  с их  домом, донесся звонкий  и  неудержимый  детский смех.  Невольновыглянув в  открытое  окно, -  дело  происходило летом, -  священник  увиделГестер Прин, которая вместе с маленькой Перл шла по тропинке между могилами.Перл была прелестна  как утро,  но ею  владел один из тех приступов злобноговеселья,  во время которых она становилась совершенно  недоступна жалости  исостраданию к людям. Сперва она  непочтительно перескакивала с  одной могилына  другую,  потом, добравшись  до  широкого, плоского,  украшенного  гербомнадгробья какого-то почтенного поселенца, может быть самого Айзека Джонсона,начала  на нем  плясать. В ответ  на материнские  просьбы и приказания вестисебя как  следует маленькая Перл остановилась  и начала обрывать  колючки  свысокого  куста  репейника,   росшего  возле  могилы.  Набрав  горсть,   онарасположила их по линиям  алой буквы на платье  матери, к  которому колючки,как и следовало ожидать, сразу же прицепились. Гестер не стала их отцеплять.     В эту минуту Роджер Чиллингуорс подошел к окну.     - Этому ребенку неизвестны правила поведения  и  уважение к старшим, онне считается ни с какими человеческими обычаями и взглядами, правильными илинеправильными,  -  мрачно  улыбаясь, сказал он не  то  самому  себе,  не  тособеседнику.  -  Я  однажды   наблюдал,  как  в  Спринг-лейн  она  обрызгалагубернатора  водой из корыта  для скота. Объясните  мне, пожалуйста, что онатакое? Злобный бесенок? Способна ли она любить  кого-нибудь? Есть ли  в  нейразумное, доброе начало?     -  Нет, если не считать свободы, проистекающей от нарушенного закона, -негромко  ответил  мистер Димсдейл,  словно размышляя вслух. - А способна лиона на что-нибудь хорошее, не знаю.     Девочка, очевидно, услышала их голоса, потому что, взглянув в окно, онасверкнула улыбкой,  капризной,  насмешливой  и веселой,  и бросила колючку впреподобного мистера Димсдейла. Священник, вздрогнув, непроизвольным нервнымдвижением отстранился  от  игрушечного снаряда. Заметив его испуг, маленькаяПерл  в  буйном восторге захлопала в  ладоши.  Гестер  Прин  также  невольновзглянула наверх,  и все четверо - ребенок и взрослые -  молча смотрели другна друга, пока Перл не засмеялась и не закричала:     -  Мама,  уйдем  отсюда!  Уйдем,  или тот  черный старик  схватит тебя!Священника  он уже  поймал! Уйдем,  мама, или  он  схватит  и  тебя!  А  вотмаленькую Перл ему не схватить!     И она  увела  мать от окна, прыгая, приплясывая и  необузданно  резвясьмежду холмиками, под которыми лежали мертвецы, словно не имела ничего общегос ушедшими и погребенными поколениями и не  желала признавать свое родство сними. Казалось, Перл была создана из нового, иного  материала, чем остальныелюди, и волей-неволей приходилось прощать все ее дикие  выходки, позволяя ейжить по своей, а не по общей мерке.     -  Вот женщина, -  помолчав,  заметил  Роджер Чиллингуорс,  -  которая,каковы бы ни  были ее проступки, отнюдь  не  делает  из  своего греха тайны,столь  мучительной, по  вашему мнению,  для грешника. Вы считаете,  что алаябуква на груди облегчает жизнь Гестер Прин?     -  Да,  считаю, - ответил  священник.  - Однако  ручаться не  могу.  Вовзгляде этой несчастной Гестер Прин проскальзывает боль, которую я предпочелбы не  видеть. И все  же мне  кажется, что  страдальцу легче, когда он можетсвободно проявить свое страдание,  как  эта  бедная женщина, нежели когда онпринужден таить его в глубине сердца.     Они  опять  помолчали,  и врач  снова принялся разбирать и  сортироватьсобранные им травы.     - Вы спрашивали мое мнение, - сказал он наконец, - о вашем здоровье.     -  Да, я очень хотел бы знать его, - ответил священник. - И прошу  вас,говорите прямо, даже если дело идет о смерти.     - В  таком случае я буду до конца откровенен, - сказал  врач, продолжаявозиться с травами, но украдкой поглядывая на мистера Димсдейла. - Вы больныстранным  недугом,  но  странен  он  не сам  по себе, не  по  своим  внешнимпроявлениям;  во  всяком случае не по  тем симптомам, которые были  доступнымоему наблюдению.  Я повседневно присматривался к вам, много  месяцев следилза переменами в вашем внешнем облике  и пришел к выводу, что хотя вы и тяжкобольны, однако не  настолько, чтобы образованный и внимательный врач потерялнадежду  вас вылечить. Это  очень  трудно объяснить, но  ваша болезнь  мне ипонятна и одновременно непонятна.     -  Вы говорите загадками, мой ученый друг, - ответил священник, бледнеяи украдкой поглядывая в окно.     -  Что ж, скажу прямее,  -  продолжал врач, -  и  умоляю, сэр, проститьменя, если вас обидит вынужденная обстоятельствами прямота. Позвольте мне, вкачестве  вашего друга, в  качестве человека, отвечающего, волею провидения,за  ваше здоровье и жизнь, спросить вас, все ли явления, сопровождающие этотнедуг, откровенно изложены и объяснены мне?     - Как вы можете сомневаться в  этом?  - спросил мистер Димсдейл. - Былобы непростительным ребячеством позвать врача и скрыть от него болезнь!     - Значит, вы заверяете меня, что я знаю все? - медленно произнес РоджерЧиллингуорс,  впиваясь  в  лицо  священника  взглядом,  в  котором светиласьнапряженная и сосредоточенная мысль. - Пусть будет  так!  Но ведь  тот, комуоткрыто  только внешнее, физическое  недомогание, лишь  наполовину  понимаетболезнь, которую призван лечить. Телесное заболевание, рассматриваемое  намикак  независимое  явление,  может  в  конечном  счете  быть  лишь  признакомдушевного недуга. Еще  раз  прошу прощения, дорогой сэр, если  в моих словахсодержится  хотя бы тень чего-нибудь  обидного. Вы, сэр, больше чем кто-либодругой, кажетесь мне  человеком,  чье  тело находится  в  теснейшей связи  сдушой,  можно  сказать -  проникнуто  ею,  воплощает эту душу  и  служит  ейорудием.     - Тогда  мне  больше  не  о  чем  спрашивать,  -  вставая  с  некоторойпоспешностью, сказал священник. - Ведь вы не занимаетесь лечением душ!     - И поэтому болезнь,  - продолжал Роджер Чиллингуорс, который, не меняятона и не  обращая внимания на  слова мистера Димсдейла,  встал  с  места  изагородил  дорогу бледному, исхудалому священнику своей низкорослой, мрачнойи  безобразной  фигурой, - болезнь  или,  если так  можно выразиться, язва ввашей душе немедленно скажется и на телесной оболочке. Вы хотите, чтобы врачвылечил  телесный  недуг?  Но  это  станет возможно лишь после того, как  выоткроете ему рану или тайное страдание вашей души!     - Нет!  Не  тебе!  Не  земному  врачу!  -  страстно  воскликнул  мистерДимсдейл,  глядя прямо в  лицо  старому  Роджеру  Чиллингуорсу  сверкающими,гневными глазами.  - Не тебе! Если у меня  больна  душа, я  предамся в  рукиединственного врачевателя душ! Он вылечит  меня, если такова будет его воля,или убьет!  Пусть  свершится  его  мудрый и справедливый приговор! Но кто тытакой, чтобы вмешиваться  в это дело? Чтобы  становиться между страдальцем иего господом?     Неистово взмахнув руками, он выбежал из комнаты.     - И все-таки я сделал правильный ход, - пробормотал Роджер Чиллингуорс,с невеселой улыбкой глядя ему вслед.  -  Ничего не потеряно. Мы  снова будемдрузьями. Но до какой степени этот  человек в  плену у  страсти и не владеетсобой! Так,  видно, было  и  с другой  страстью. Какие  безумства  совершил,повинуясь страсти, этот благочестивый мистер Димсдейл!     Возобновить  дружеские  отношения  на  прежних  основаниях и в  прежнихпределах было делом нетрудным. Проведя несколько часов в  уединении, молодойсвященник понял, что больные нервы толкнули его на недостойную вспышку гневаи что в словах старого врача не содержалось ничего, могущего служить для нееповодом или извинением. Он сам дивился резкости, с которой  оттолкнул друга,когда  тот,  во  исполнение  своего  долга и его, мистера Димсдейла,  прямойпросьбы, хотел помочь  болящему. Движимый угрызениями совести, священник, нетеряя времени,  полностью признал свою неправоту  и попросил доброго старикапродолжать лечение,  которое хотя и не  восстановило  здоровья, но, по  всейвероятности, продлило  до этого  часа его хиреющую жизнь. Роджер Чиллингуорсохотно согласился и по-прежнему оказывал мистеру Димсдейлу врачебную помощь,действительно влагая в  это  все свое искусство,  но после  каждого  осмотрабольного  уходил  от  него  с загадочной и недоуменной улыбкой.  Этой улыбкиникогда  не  было  в  присутствии  мистера  Димсдейла,  но  она   немедленнопоявлялась, стоило старику выйти из комнаты священника.     -  Редкий случай! - бормотал  он. -  Я непременно  должен докопаться досути. Необычайная  связь между душой и телом! Необходимо  разобраться в этомхотя бы из чисто научного интереса!     Как-то  в  полдень, вскоре после  описанного  происшествия, преподобныймистер Димсдейл,  сидя  в  кресле  перед раскрытой на столе большой  книгой,напечатанной старинным английским  готическим  шрифтом,  неожиданно  забылсякрепким-крепким  сном.  Должно быть, он  читал произведение, относившееся  кпервосортным  образчикам снотворной  литературы. Глубокое забытье священникабыло тем более примечательно, что он принадлежал к людям, чей сон обычно также некрепок,  беспокоен  и  чуток,  как  у птиц, пристроившихся на  сучке. Иоднако его душа настолько погрузилась в собственные глубины,  что он даже непошевелился в  кресле,  когда в комнату без особых  предосторожностей  вошелРоджер Чиллингуорс. Старик прямо подошел к своему пациенту, положил ему рукуна  грудь  и расстегнул одежду, которой тот прежде никогда не снимал  даже вприсутствии врача.     Священник, естественно, вздрогнул и слегка пошевелился.     Немного постояв возле него, врач вышел из комнаты. Но какое неистовствобыло  в его взгляде, полном ликования,  удивления и  ужаса! Какой страстный,нечеловеческий восторг владел стариком, отражаясь не только в глазах и лице,но и во всей его уродливой фигуре,  в притоптывающих ногах, в жесте воздетыхк  небу рук!  Если бы кто-нибудь увидел  старого Роджера  Чиллингуорса в этуминуту торжества, он понял бы, как ведет  себя сатана, когда убеждается, чтодрагоценная человеческая душа потеряна для небес и выиграна для преисподней.     Но  торжество  врача  отличалось  от торжества сатаны  тем, что  к немупримешивалась какая-то доля удивления.