Глава 5. Гестер за Рукоделием.

     Срок   заключения   Гестер   Прин   пришел  к  концу.  Тюремные   дверираспахнулись,  и она  снова увидела  солнечный свет, который сиял равно  длявсех, но ее истерзанному и больному воображению казался  созданным  лишь длятого, чтобы  озарять алую  букву у нее на  груди. Быть  может, это  одинокоевозвращение из  тюремного дома причинило  ей больше страданий, чем описанноенами позорное шествие и стояние  у столба, когда каждый имел право указыватьна нее пальцем, как на воплощение бесчестья. Тогда нечеловеческое напряжениенервов и воинственная сила характера помогли ей обратить постыдное зрелище вкакое-то  сумрачное торжество. К  тому же это  было  особенное, неповторимоесобытие,  единственное на  ее веку,  и, чтобы  перенести его,  она  могла  сбезудержной расточительностью  истратить  столько жизненной энергии,  что еехватило бы на многие спокойные годы. Тот самый закон, который  осудил ее,  -гигант с суровым  лицом, наделенный достаточной  мощью  и  для  того,  чтобыподдержать, и  для того,  чтобы  задушить  своей железной рукой,  - помог ейустоять во время страшного и позорного испытания. Но с той минуты, как она вполном  одиночестве вышла из тюремной двери, началась  повседневная жизнь, иГестер предстояло либо нести это бремя при  помощи обычных человеческих сил,либо  свалиться под его тяжестью.  Она уже не могла брать взаймы у грядущегодня, чтобы  справиться с сегодняшним горем.  Завтрашний день  принесет новоегоре,  так  же как  следующий  за ним и еще следующий. Каждый принесет  своеособое  и вместе с  тем  уже знакомое  горе,  которое было таким  невыразимотяжелым сегодня. Медленно  потянется  длинная цепь дней, и  каждое утро  онабудет поднимать  все ту же ношу, и  сгибаться под ней, и  к вечеру не сможетсбросить ее,  потому  что каждый пришедший  день и каждый наступивший год непреминут добавить свою долю к этому  громоздящемуся  вокруг  нее позору.  И,постепенно утратив  себя, она превратится в некий символ,  на  который будутуказывать священник  и моралист,  расцвечивая и  оживляя  этим примером своинападки на женскую слабость  и преданность греховным страстям. Юные и чистыедуши  научатся смотреть на нее,  носительницу пылающей  алой буквы,  на нее,дочь почтенных родителей,  на  нее, мать  девочки, которая  в  свою  очередьстанет женщиной, на  нее, когда-то  не ведавшую порока, как на образ,  суть,реальное  воплощение  греха.  Бесславие последует за  нею в могилу и  станетединственным ее памятником.     Может показаться непонятным, что хотя перед Гестер был открыт весь мир,- ибо приговор  не принуждал  ее оставаться в пределах глухого и затерянногопоселения  пуритан;  хотя  она  вольна была уехать  на  родину  или  в любуюевропейскую страну и там, скрыв под новым обликом свое имя и прошлое, начатьдругое существование; хотя перед ней простирались тропы темного, загадочноголеса, где эта неукротимая по натуре женщина встретила  бы народ, чьи нравы иобычаи были  далеки от осудившего ее закона, -  может показаться непонятным,что, несмотря  на все, она  по-прежнему считала  своим домом то единственноеместо,   где   была  живым   примером  позора.  Какое-то  роковое   чувство,требовательное, неотвратимое и упорное, словно приговор судьбы, почти всегдапринуждает человеческие существа жить и  скитаться,  подобно  привидениям, втех самых местах,  где значительное и памятное событие окрасило некогда  всюих жизнь, - и принуждает тем более властно, чем мрачнее было событие. Грех ибесчестье -  вот корни, которыми  Гестер вросла в эту почву. Как  бы  зановородившись  на свет,  она  обрела  большую способность привязываться, чем припервом  рождении, и  поэтому  лесной край, нелюбезный  другим  странникам  ипилигримам,   стал  для  нее  родным  домом  -  суровым,   безрадостным,  ноединственно возможным. Все другие  места на земле были ей чужды  - даже  тотуголок в сельской Англии, где счастливое детство и незапятнанное девичество,казалось,  все еще хранились у ее матери, как платья,  из которых она  давновыросла.  Гестер  была  прикована  цепью  из железных звеньев,  и  хотя  онивпивались ей в душу, разорвать эту цепь она не могла.     Возможно  и даже несомненно,  что в  этих местах,  в этом  роковом  дляГестер  поселении,  ее  удерживало  и  другое  тайное  чувство, которое  онаскрывала от самой себя, бледнея всякий раз,  когда оно  выползало на свет изее сердца, как змея из норы. Здесь дышал, здесь ходил человек, с которым онасчитала  себя связанной узами,  не  признанными на земле, но столь прочными,что в день Страшного суда они превратятся в узы брака и  соединят ее с  этимчеловеком для нескончаемого совместного искупления. Снова и снова искусительрода человеческого внушал Гестер эту  мысль и смеялся, глядя, как она спервасо  страстной и отчаянной  радостью  цеплялась  за  нее,  а потом  с  ужасомотбрасывала прочь. Гестер лишь на миг заглядывала этой мысли в лицо и тут жегнала ее обратно в  темницу.  А  то, во что она  заставляла себя верить, чтосамой  себе приводила как причину,  не позволявшую ей покинуть Новую Англию,было  наполовину  правдой, наполовину  самообманом. Тут, думала она, свершенгрех,  тут  должно   свершиться  и  земное  наказание.  Быть  может,   пыткаежедневного унижения очистит  в конце  концов  ее душу и  заменит утраченнуючистоту новой, в мучениях обретенной, а потому и более священной.     Таким образом,  Гестер Прин никуда не уехала.  На окраине поселения,  впределах полуострова, но  в стороне от  других  жилищ, стоял крытый  соломойдомик.  Он был  покинут выстроившим его  некогда  поселенцем, так как  землявокруг  была бесплодна, а удаленность от  города мешала общению  с людьми, кчему уже  тогда  были  столь  склонны  иммигранты.  Окнами  дом  выходил  навосточный берег бухты,  по другую  сторону которой виднелись лесистые холмы.Купа низкорослых деревьев - только  такие и росли на полуострове  - почти нескрывала его, но как бы указывала,  что здесь кто-то хочет  или, быть может,должен скрываться  от  посторонних  взглядов.  В  этой одинокой  обители,  сразрешения  городских  властей,  все  еще  не  спускавших   с   Гестер  Принвнимательных  глаз, она и  жила на свои скромные средства вместе с маленькойдочерью. Таинственная  тень  подозрения сразу же  нависла  над  этим местом.Дети, еще не способные понять,  почему эта женщина недостойна  человеческогомилосердия,  подкрадывались   достаточно  близко,  чтобы  увидеть,  как  онарукодельничает  у  окна, или стоит в дверях, или копается  в огородике,  илиидет по тропинке в город, и,  различив алую букву у нее  на груди, бросалисьврассыпную, охваченные непонятным, но заразительным страхом.     Хотя Гестер была одинока и  не существовало на  свете человека, которыйоткрыто назвался бы ее  другом, нужда ей не грозила. Она владела искусством,которое даже в  этой  стране, дававшей для него  мало  простора, помогало ейзарабатывать  на  жизнь  себе и  подрастающей  девочке.  Это  было искусстворукоделия - в  те  времена,  как и ныне,  почти единственное  доступное  дляженщины. Замысловато обрамленная буква, которую Гестер Прин носила на груди,являла собой образчик ее  изящного и изобретательного мастерства, к которомус  удовольствием  прибегли бы  даже  придворные  дамы,  любившие  отделыватьшелковые и парчовые платья богатыми и утонченными украшениями ручной работы.Конечно,  при мрачной  простоте  пуританских  одежд спрос на  самые красивыеизделия  Гестер был невелик.  Тем не  менее  склонность  людей той  эпохи  кискусным произведениям такого рода повлияла и на наших суровых предков, хотяони  и  отказались  от  многих,  на первый взгляд  куда более  существенных,потребностей.  Публичные  церемонии,  как  посвящение  в  духовный  сан  иливведение  в  должность  судей,  словом, все, что  могло придать  величавостьформам,   в  которых   новое   правительство   представало  перед   народом,сопровождались, по политическим расчетам,  стройными торжественными обрядамии  сумрачной,  но  глубоко  обдуманной  роскошью.  Пышные  брыжи,  тщательноотделанные  перевязи и ярко  расшитые перчатки считались  обязательными  дляпарадной  одежды тех,  кто  держал в  руках бразды правления, и  хотя  законпротив роскоши воспрещал простому народу подобные излишества, люди богатые изнатные предавались  им  без  ограничений. Похороны,  равным  образом,  былиисточником спроса на некоторые изделия Гестер Прин, служившие как для  того,чтобы обряжать покойников, так и для того, чтобы, в виде бесчисленных эмблемиз черного сукна и белоснежного батиста, подчеркивать скорбь живых.  Детскиеплатьица - ибо в те времена детей одевали с большой пышностью - также даваливозможность потрудиться и заработать.     Постепенно, и даже сравнительно быстро, вышивки Гестер вошли, выражаясьсовременным языком, в моду.  Из жалости  ли к  столь  несчастной женщине; изболезненного ли любопытства,  придающего  воображаемую ценность  обычным илидаже бесполезным вещам; по иной ли неосязаемой  причине, достаточной встарь,как  и ныне, для того чтобы предоставить одному человеку  то, в чем  было быотказано другому; потому ли,  что Гестер действительно владела искусством, вкотором  ее никто не мог  заменить, -  так  или иначе, но ей легко и  охотнодавали  столько  заказов,  сколько  она   соглашалась   взять.  Быть  может,тщеславие,  надевая  для  торжественных  церемоний  одежду,  украшенную   еегрешными  руками, мнило, что оно  смиряет  себя...  Ею были сработаны  брыжигубернатора;  ее  вышивки  красовались  на   шарфах  военных   и  воротникахсвященников; они окаймляли детские  чепчики; исчезали под  крышками  гробов,где потом, изъеденные плесенью,  рассыпались во  прах. Но нигде нет указанийна то, чтобы хоть раз кто-нибудь обратился к Гестер, когда нужно было вышитьбелую  фату,  призванную   скрывать   целомудренный  румянец  невесты.   Этоисключение говорило о том, что общество по-прежнему  хмуро и  неодобрительновзирало на ее грех.     Гестер не стремилась заработать больше, чем требовалось для того, чтобысамой вести скромное, даже аскетическое существование и содержать в достаткеребенка. На ней всегда были темные платья из грубой материи, украшенные лишьалой буквой,  которую она была обречена носить, зато  наряды для девочки онапридумывала с удивительной, можно сказать фантастической изобретательностью;подчеркивая воздушную грацию, рано проявившуюся в ребенке, они, по-видимому,преследовали еще какую-то цель. Но об этом мы поговорим позднее. За  вычетомнебольших расходов на  одежду  дочери, весь  излишек  своих  средств  Гестерраздавала людям,  менее несчастным, чем она сама, и нередко оскорблявшим ту,чья рука их кормила. Она тратила на шитье простой одежды для бедняков долгиечасы,  которые могла бы  посвятить тончайшим произведениям своего искусства.Возможно, в  этой скучной работе  Гестер видела своего рода  искупление, иборади  нее  жертвовала  тем, что  доставляло ей истинную  радость.  Было в еенатуре  что-то восточное, пылкое, какая-то богатая одаренность и потребностьв пышной красоте, а жизнь она вела такую, что удовлетворить эту жажду  моглалишь  с  помощью  своего  несравненного  мастерства.  Тонкое  и  кропотливоерукоделие доставляет женщинам  удовольствие,  которого  мужчинам  не понять.Быть может, вышивание помогало Гестер  выразить, а  следовательно, и утишитьстрасть, заполнявшую ее жизнь. Считая эту радость греховной, она  осудила еевместе со  всеми остальными радостями. Но такая болезненная борьба совести снеуловимыми  ощущениями  не  говорит, по-видимому,  об  искреннем и  стойкомраскаянии; в ней таится нечто сомнительное и даже глубоко порочное.     Так  или иначе, Гестер  Прин добилась своего места в  жизни.  Благодаряприродной  энергии и редким способностям молодой  женщины людям  не  удалосьполностью выбросить  ее из своей  среды, но она была отмечена печатью, болееневыносимой для женского сердца, чем клеймо  на лбу Каина.  Поэтому  в своихвзаимоотношениях  с обществом  Гестер чувствовала  себя  отщепенкой.  Каждыйжест,  каждое  слово,  порою  даже  молчание тех,  с  кем она  сталкивалась,подразумевали, а иногда  и  выражали  ее отверженность  и такое одиночество,словно  она жила  на другой планете  или общалась с нашим  миром  при помощидругих органов чувств, чем  остальные смертные. Она стояла в стороне от всехлюдских треволнений и  все  же была  близка к  ним,  подобно  духу,  которыйпосещает свой семейный очаг, но уже не может сделаться видимым или ощутимым,смеяться домашним  радостям и  сочувственно  оплакивать  горе. Если бы ему иудалось  проявить это воспрещенное  сочувствие, оно вызвало бы только ужас иглубокое  отвращение. Лишь  на  эти  чувства  в  сердцах людей,  да  еще  наоскорбительное  презрение,  казалось,  имела  право Гестер.  Время  было  неслишком утонченное, и хотя  она отлично понимала и вряд ли могла забыть своеположение,  ей напоминали о нем вновь  и  вновь, задевая уязвленное, больноесамолюбие грубым прикосновением  к самому чувствительному месту. Как мы  ужеговорили,  бедняки,  на  которых  она  пыталась излить  свою  доброту, частооплевывали  протянутую им для  помощи  руку. Дамы  высокого положения, в чьидома она  приносила заказанные  ей вышивки, также не упускали случая уронитькаплю  горечи  в ее сердце  - порою с помощью  той алхимии  затаенной злобы,которая позволяет женщинам извлекать тончайший яд из ничтожнейших  пустяков,порою же с помощью грубых слов, отзывавшихся в беззащитном сердце страдалицыкак удары кулаком по открытой рапе. Гестер долго и усердно обуздывала себя иникогда не отвечала на эти выпады, однако волна крови невольно окрашивала еебледные щеки и  мгновенно отливала в глубину сердца. Она была терпелива, какмученица, но не пыталась молиться за своих врагов, опасаясь, что, вопреки еежеланию  все  простить,  слова  благословения  будут  упрямо превращаться  впроклятия.     Бесчисленные оскорбления, хитроумно уготованные пожизненным, не знающимсмягчения  приговором  пуританского   суда,   тысячами   различных  способовнепрерывно истязали Гестер.  Священники  останавливались на  улице, увещеваянесчастную  грешницу, вокруг  которой немедленно  собиралась  то  хмурая, тонасмешливая толпа.  Если  воскресным  днем  она  входила в церковь,  надеясьвстретить улыбку всеблагого  отца, ей  нередко случалось с болью обнаружить,что темой для  проповеди  служит именно ее  жизнь. Постепенно  Гестер  сталабояться  детей,  так как они переняли  у родителей  смутное представление  очем-то страшном, что таится в этой скорбной женщине, которая,  держа ребенкана руках, бесшумно и всегда  одиноко  скользит по улицам. Поэтому они спервапропускали ее, а потом преследовали  издали, визгливо  выкрикивая слово, темболее страшное для Гестер, что детские губы лепетали его бессознательно, ибооно не имело  для  них  смысла. Это значило, что ее бесчестье известно всем,всему живому. Гестер не  было  бы  больнее,  если бы  о  ее мрачном  прошломшептались древесные листья,  шелестел летний  ветерок, выла зимняя вьюга. Неменьшей  пыткой были взгляды незнакомых людей. Когда приезжие с любопытствомрассматривали  алую букву, - а  рассматривали,  конечно, все,  - они  зановопрожигали  ею сердце Гестер, и она с огромным трудом подавляла - и  все-такивсегда подавляла  -  желание  прикрыть  грудь  рукой.  Но и взгляды  местныхжителей  были по-своему мучительны. Ее терзало их беглое, холодное внимание.Короче говоря, всякий раз, когда на  знак кто-нибудь  смотрел,  Гестер  Приниспытывала невыносимые страдания. Рана не затягивалась, напротив, ежедневнаяпытка все больше ее растравляла.     Но изредка,  быть может один  раз за  много дней  и  даже  месяцев,  ейслучалось   почувствовать  на  отвратительном  клейме  взгляд,  человеческийвзгляд,  который приносил ей мгновенное облегчение, словно кто-то разделил сней ее муку. В следующую  секунду боль возвращалась с еще большей силой, ибоза этот короткий промежуток времени Гестер успевала  заново согрешить.  Однали она грешила?     Жизнь, полная скрытых  и  жестоких страданий, не могла не отразиться навоображении Гестер, а будь она женщиной более мягкого и утонченного  склада,отразилась бы  еще сильнее.  Одиноко  двигаясь в  пределах узкого  мирка,  скоторым  была  внешне связана, она  думала иногда, - а ее фантазии  обладалинепреодолимой навязчивостью, -  она  чувствовала или  воображала,  что  алаябуква наделила ее как  бы новым  органом  чувств. Содрогаясь, Гестер  тем неменее верила в  свою способность угадывать, благодаря  внутреннему сродству,тайный грех в сердцах других людей. Открытия, которые она  делала, повергалиее в ужас. Что они означали? Быть может, то были коварные наветы злого духа,которому хотелось убедить сопротивлявшуюся  женщину,  еще не ставшую целикомего  жертвой, что внешнее обличье чистоты может  лгать, что  если бы удалосьузнать  правду, алая буква  запылала бы на груди многих, а  не  одной толькоГестер Прин? Или же эти смутные  и вместе с тем отчетливые ощущения отражалиистину?  Во всем  ее  тягостном жизненном опыте  не было ничего  страшнее  иотвратительнее этого чувства.  Оно изумляло Гестер и повергало ее в смятениеособенно потому, что иной раз появлялось в самых неподходящих случаях. Пороюалое  чудовище  на  ее  груди  начинало  приветственно трепетать, когда  онапроходила мимо почтенного священника или судьи, слывших образцами набожностии  справедливости, на  которых  люди той эпохи  патриархального  благочестиясмотрели как на смертных, общающихся с небесами. "Что это рядом за грешник?"- думала иногда Гестер. Она нерешительно поднимала глаза, но  кругом не былони  единой   живой   души,  кроме  упомянутого  ангела  во  плоти.  Встречаяханжески-презрительный  взгляд  какой-нибудь  матроны, про которую говорили,что она весь свой век прожила с куском льда в груди Гестер  снова испытывалаупрямое  и  таинственное  чувство  сродства.   Но  что  общего  было   междунерастопленным снегом в груди матроны и жгучим  стыдом на груди  Гестер? Илиже, случалось, внезапная дрожь предупреждала ее:  "Смотри,  Гестер, вон идеттакая  же грешница, как ты!" Оглянувшись,  она  перехватывала взгляд молодойдевушки, робко  из-под  ресниц направленный на алую  букву, а затем сразу жеотведенный в  сторону,  и видела,  что легкий зябкий румянец  окрашивал щекидевушки, словно этот мгновенный взгляд уже запятнал ее невинность. О злобныйдух, чьим талисманом был этот роковой символ, неужели ты осквернишь в глазахбедной грешницы  весь человеческий род, не пощадив  ни  юности, ни старости?Одно  из тягчайших следствий греха - утрата веры. Но так как Гестер Прин всееще  мучительно старалась  считать  себя порочнее  всех на свете,  пусть этопослужит  доказательством  того,  что бедная жертва  собственной слабости  ибезжалостного людского закона была не окончательно развращена.     Простые  люди,   относившиеся  в   те   давние  и  мрачные  времена   спреувеличенным ужасом ко всему, что занимало их воображение, рассказывали обалой букве  небылицы, которые мы вполне могли бы изложить в виде устрашающейлегенды. Они утверждали,  что алый знак  не выкрашен  в обыкновенном чане, адокрасна раскален в адском горниле и пылает на груди у Гестер, когда молодаяженщина идет  ночью  по улицам. И мы  должны прибавить, что он  так  глубокопрожег сердце Гестер Прин, что  в  этих  россказнях, возможно,  было  большеправды, чем склонно признать наше современное неверие.