XV: Там, где ловушка душит объятиями

Никто

Ад прижал ладони к ушам ещё сильнее, будто пытаясь заглушить посторонний шум. Но шум этот был лишь в его голове — не голоса, как у безумцев, а шум давящей пустоты, шум тяжелого отчаяния, шум, говорящий, что ты сейчас грохнешься в обломки на земле и уснёшь в них навечно.

К сожалению, уснуть навечно он вряд ли бы смог. Но страдать — весьма. Ад так сдавил ладонями черепушку, что покраснели уши. Вдохновение смотрел на него безучастным взглядом.

— Ненужный мусор, значит? Ловушка? Забавно.

Он оглядел мальчика, который с усилием всё ещё пытался отвлечься от боли в голове. Наконец, воплощение людского Ада выпрямилось, и он уставился куда-то мимо Курильщика.

— Ничего забавного. Я живу в приюте. Меня сослали сюда. Приют, интернат, называй, как хочешь.

Вдохновение непонимающе наклонил голову набок. Его шрам неприятно сжался, когда он прищурился.

— Интернат? — такое слово отдалённому от мира простых людей было незнакомо.

Какая-то слишком реалистичная сказка. Вдохновение такие ненавидел.

— Да. Проще говоря, заведение, где обучают бездомных, затянутых сюда, или наказанных детей сказок, где они живут и... живут.

Ад мимолётно взглянул на лошадей. Точнее, на их ожившие скелеты.

— Ну, кто-то живёт, а кто-то тут, но уже не с нами, — он посмотрел в темноту. — Так что, ты убежишь? Я предоставил транспорт.

Владельцу души падающих звёзд такой расклад не нравился. Он хотел ответить. Но не рассчитал длину своего молчания, потому Ад продолжил:

— Ты тоже ещё можешь учиться. Эта гадкая сказочка забирает к себе только существ развития более пяти изумрудных лун, но чей возраст не более двадцати трёх ночных добротных столетий. Ты выглядишь, хм, молодо.

Вдохновение приподнял брови, уже собираясь сказать, что он не ребёнок, но этому мальчику было всё равно.

— Мы все тут мечтаем о том, что они до сих пор здесь.

— Что?

— Мы все надеемся, что те, по кому так скучаем, всё ещё здесь, с нами. Это помогает не сгнить среди серости жизни взаперти. Я просто говорю тебе на будущее: помни о том, что потерял. Это странно, но боль от тёплых воспоминаний помогает согреться.

Вдохновение понял, что чем дольше они стоят на улице, тем становится холодней. Зачем согреваться, если ты любишь одинокий холод? Кому как.

Он покачал головой.

— Ну, видимо, мне придётся пойти с тобой, мел... — он осёкся, не решаясь называть мальчишку, который мог призвать, видимо, армию мёртвых лошадок, «мелким». — ...С тобой.

Впервые Вдохновение встретил кого-то, кого нельзя было свести с ума. Потому что в нём было что-то более страшное. Более разрушительное, чем безумие, ломающее судьбы, счастье, жизнь. Что противоположно жизни? Смерть. Смерть была в оживших костях благородных коней и хрупких косточках котов. А в Аду сидело нечто ещё более страшное, тёмное, злое. Вдохновение никогда не был так напряжён, чувствуя, что его способность сводить с ума бесполезна. Это словно оказаться на поле боя без оружия. Оружием Вдохновения были слова, а Ад был глухонемым. Сумасшедшего не сведёшь с ума. Как и мёртвого. Как и короля мёртвых.

Вдохновение наблюдал за тем, как Ад что-то тихо шепчет лошадям. В его взгляде скользило некое сочувствие. Будто это он сам виноват, что эти лошади распрощались с даром жизни. Будто он эту груду костей вообще понимал. Вдохновение решил, что им всё же стоит добраться до приюта, где, собственно, можно было начать искать ключ от сказки или его обладателя. Он хотел уже попробовать имя Ада на вкус снова, произнеся его и позвав, но пока что это у Курильщика не вышло, так как Ад вновь подал голос, но слова его были тихими, как дыхание умирающего:

— Каждую ночь мне снится, что ты всё ещё здесь... Призрак, что рядом со мной, так реален.

Мальчик словно напевал какую-то песню. Очень грустную колыбельную, которой можно заставить смертельно больного человека уснуть в своей койке, когда все нити блеклой надежды обрываются. Которой можно убаюкать, окутывая одеялом смерти.

Одна мёртвая лошадка помчалась назад по повелению своего хозяина, а другая поскакала рысцой за ним, когда Ад пошёл вперед, глядя под ноги.

— Когда я просыпаюсь, ты исчезаешь, растворяясь в тени со всем, что мне дорого. Со всем, что мне дорого.

Вдохновение испытал резкий прилив грусти, слушая этот нелепый, но такой пронизанный болью напев. Спрашивать ничего больше не стал, но решил сказать:

— Знаешь, у меня там, как выразиться, знакомый. Умирает. Ранен. Во вражеских лапах.

Он закрыл рот, глядя в небо, затянутое странной снежной дымкой, словно какими-то потусторонними испарениями. Ад тоже молчал. Но потом остановился, повернул голову к попавшему не в ту историю существу и улыбнулся. Печальное выражение его лица выглядело менее пугающе.

— Тогда тебе есть, о какой боли думать. Это твой собственный огонь, чтобы не заморозить сердце. Если оно у тебя есть.

Его улыбка всё время напоминала оскал одержимого. Даже не то, что сумасшедшего, а, скорее, очень умного злодея. Правда, если поразмышлять, умный и сумасшедший — синонимы, как считал сам Вдохновение. Просто сумасшедшие знают слишком много. И не могут это контролировать.

Ад наклонил голову набок, неестественно выгибая шею, выпрямил спину, отводя назад плечи. Раздался хруст. Вложил один кулак в другой. Раздался хруст. Операция повторилась, но он поменял руки. Раздался хруст.

Вдохновение молча понадеялся, что Ад не станет вскоре так же хрустеть его собственными костями.

Здание вдали теперь виднелось отчётливее. Они же больше не говорили. Слышен был лишь цокот копыт коня. У каждого было время подумать о своём, и это двойное опустошение и молчание временно успокаивало.

Когда Вдохновение и воплощение смерти наконец добрались, здание, напоминающее постройку древнего прошлого, действительно возвысилось над головами двух одиночек. Издалека оно казалось ниже. Ад спокойно, но явно неохотно шагнул внутрь, оглядываясь по сторонам.

— Сейчас импровизированная ночь. Все спят.

Странно, что двери были распахнуты настежь. Хотя какой чокнутый гоблин намеренно придёт туда, откуда нет выхода? Всё равно, что сесть за решетку из любопытства — каково это, страдать? Ад пожал плечами.

— Можешь сесть на скамейку и ждать до утра, либо пойти и убиться. Потом воскреснешь, но зато время до утра скоротаешь часика на три точно.

Он говорил довольно дружелюбно — а точне, просто без злобы, но, видимо, вполне серьёзно. Однако Вдохновению не очень хотелось хвастаться потом, что он застрял в приюте для шкодливых детей даже без звёздного или лунного неба над головой, но зато умер и воскрес там! Нет уж, увольте.

— Мне снится, что ты все ещё здесь, — снова произнёс Ад, напевая самому себе грустную песенку под нос.

Что с этим ребёнком не так? Хотя верно ли называть кого-то в сказках взрослым, а кого-то — ребёнком, вот вопрос. Небо тоже ребёнок, но тем не менее фактически старше Вдохновения. А Океан — взрослый, но того же возраста, что и Небо. В мирах межвселенния не было особой логики времени и его исчисления.

Вдохновение уловил, что напев действительно походит на мелодию, которую поют перед сном не слишком любящие своих чад родители.

— Осторожней с колыбельными, они могут последовать за тобой в сон.

Ад кинул на вякнувшего что-то про колыбельные Вдохновение неодобрительный взгляд, который можно было воспринять как: «Ты это мне? Хочешь стать похожим на мои скелеты лошадей? С удовольствием выполню твоё желание». Вдохновение поморщился, ещё раз решив для себя, что с некоторыми существами стоит меньше выпендриваться.

Они медленно миновали зал. На стенах висели старомодные лампы со свечами внутри, фитили которых были зажжены и мерцали мягким зеленым светом. Ад перехватил недоуменный взгляд гостя и нового пленного в одном флаконе и элементарно пояснил:

— Все спят. Когда бодрствуют — они светят оранжевым светом, более живым, — мальчик повел носом, будто такая перспектива ему совершенно не нравилась, а последнее слово произнес с неприязнью. — Будто их это спасет. Не люблю, когда все тут и горит яркий свет. Не переношу этого.

Две тени выскользнули из мрачного зала, который разглядеть в полутьме почти не удавалось, и прошли в коридор, где висели такие же зеленоватые светильники. Скрип половиц заставлял раздражаться и одновременно напрягаться — всё же кое-кто был тут не совсем как дома.

Стараясь отвлечься, Вдохновение указал на картину, висящую на каменной стене, которая обгорела по краям и в середине, будто кто-то явно ненавидел данный портрет. Нельзя было даже сказать, что это был за человек, существо или кто иной — так полотно было изуродовано.

— У вас тут, вижу, до безумия ценят искусство. Не твоих рук дело, случайно?

Ад посмотрел туда, куда указывала рука Курильщика, и его чёрные глаза, казалось, стали ещё темнее в свете этих зелёных огней.

— Апокалипсис, — коротко произнёс он срывающимся голосом. Курильщик сделал вид, что закашлялся, и отвёл взгляд вглубь коридора.

Стены были обшарпаны и покрыты плесенью, трещины шли от потолка до пола. Грязный и серый ковёр тянулся вдоль коридора — можно было сказать, что когда-то он был алым. Пыль летела в стороны, словно жалкая пародия на снег, когда они поднимались вверх, отчего Вдохновение поскрёб нос, чувствуя, что очень хочет чихнуть. Страдалец снова почесал нос ладонью, пытаясь избавиться от пыли. Секунды спустя юноша наконец смог сделать бравое дело — чихнуть. А уж после пары повторов этой операции, привык к летящей в ноздри грязи. Мимо пробежало нечто, что лучше не стоило разглядывать — тварь была не больше обычной крысы, но куда отвратительнее, и в зубах тащила что-то не менее гадкое, похожее на гигантского паука, лапки которого ещё нервно подрагивали в пасти бегущей из одной дыры в иную крысоподобной мерзости. Внутри здание несильно отличалось от антуража всей остальной сказки — жутковатое и такое проникновенно-печальное.

Ад продолжил напевать песенку. Темп сменился — это была, видимо, уже другая история и другое страдание.

— Но моё сердце возвращается к сестрице Зиме. Но моё сердце холодно как лёд. Друзья мои, я вернулся к сестрице Зиме. Друзья мои, мне... очень жаль.

Коридор расширился, и по сторонам появились двери. Послышался жалобный плач. Совсем детский. Это жутко раздражало слух Вдохновения. Он сжал зубы и тут почувствовал, как Ад прожигает его своим полумёртвым взглядом.

— О, есть одно. Касается тебя, вернее... ты виноват, — он нахмурился и произнес более воодушевленно: — «Все эти годы я превратил для тебя в Ад».

— Эм.

Вдохновение ожидал объяснения, но его не последовало. Он раздражённо фыркнул и остановился:

— Да куда мы идём, ты, странный мальчишка? — его хриплый голос сорвался на озлобленное рычание.

Ад тоже сжал зубы, передразнивая Вдохновение, а потом развёл руками, сгибая и разгибая пальцы, которые даже от такого обычного движения почему-то хрустнули.

— Тебе же надо где-то жить, пока ты не решился сбежать, верно? — голос мальчика звучал слишком мрачно. — Это приют! Тебе тоже положена комната. Знаешь, они появляются, когда приходит в сказку новый.

— Да что это за сказка вообще такая, чёрт тебя... Ах да, какой «чёрт», ты же «Ад».

Дверь внезапно открылась, со слишком выраженной для неодушевленного предмета яростью стукнув стоящего за ней Ада по голове. Тот пошатнулся, даже не схватившись за голову и ничего не сказав. Он не подал виду, что ему было больно, повернулся на обидчика, который, видно, всё же не намеревался его убивать и огромными удивлёнными глазами пялился на Ада. После секунды тихого сопения, вышедший из комнаты начал тараторить что-то наподобие извинений. На его сонном лице расцвела виноватая улыбка, а растрепанные светлые волосы давали понять, что он только что поднялся с постели. Ад отмахнулся от парня, отталкивая его и что-то шипя насчет того, чтобы он к нему не прикасался. Вдохновение разглядывал светловолосого.

— Ад, ты снова ходишь ночью! Тебя поймают и накажут.

— У нас тут вечная ночь.

Парень, кажется, растерялся, но потом шмыгнул своим покрасневшим носом и шепнул, что он не это имел в виду. Ад же смерил его ледяным взглядом, а после посмотрел на Вдохновение.

— Это Рай.

Такое заявление его немного шокировало. Кажется, он сам недавно упоминал это имя. Рай — это же тоже что-то людское, что-то... противоположное Аду и будто бы светлое?

Что он тогда забыл в таком местечке? Может, он тут тоже по ошибке и знает, как Вдохновению выбраться...

— Рай? Разве это не...

— Он тоже плохой потерянный ребёнок. Когда Рай узнал, что я сбежал от обязанностей, навязанных нам «родителями», он посчитал это... достаточно достойным и правильным поступком и сбежал вместе со мной. Идиот, — добавил Ад в конце, скребя своим кольцом-когтем переносицу.

Рай был довольно загорелым, и смотрелся бы он лучше в сказке о море и песке, а не в сказочке о ночи и снеге. Ну и... апокалипсисе? Или что там Ад нёс себе под нос об этом.

Был новый знакомый человекоподобным существом с серыми глазами, редкими бровями, тонкими губами. Его короткие волосы слегка вились и он периодически заправлял несколько единственных длинноватых прядей за уши. Парень лучезарно улыбнулся, отчего Вдохновение мог поклясться, что немножечко ослеп.

— Привет, — он оглядел новичка, как вдруг его улыбка тут же пропала, и Рай нахмурился, подходя ближе и разглядывая Вдохновение.

«Ох, блин, — подумал Курильщик, смотря на парня снизу вверх. — Он выше, или мне кажется?».

Его движения были чересчур плавными, неестественными. Когда Рай наконец отошёл, или... Постойте.

Вдохновение опустил взгляд на ноги паренька: те висели над полом, обувь с крылышками по бокам поднимала тело Рая в воздух, отчего он казался выше. Башмаки у него были, как и у Ада, с крыльями, однако другого цвета, и, кажется, Адовы не могли поднять того в воздух. По крайней мере, даже если могли, Ад не торопился это показывать. Да как он сразу не заметил? Когда обладатель крылатой обуви поймал взгляд Вдохновения, он самодовольно ухмыльнулся и приземлился на пол, оказавшись ростом с Вдохновение.

— Прости, не хотел вводить тебя в заблуждение, — он подумал ещё секунду. — Ну, разве что немножко.

Вдохновение приподнял бровь; и тут он понял, что не заметил главного — шея и руки у Рая были татуированные и татуировки эти светились зеленовато-жёлтым светом, сродни цвету обувки и свету свечей в коридоре. Возможно, Рай только сейчас начал как-то... светиться. Всё стало несколько ярче, будто от смены собеседника менялась и вся обстановка этого места. Однако реальность всё же была жестокой, и, глянув на Ад, он вспомнил, что всё ещё находится в ловушке с весьма мрачным парнем, который может переломать не только все свои кости, но и его.

Этот самый «мрачный парень» отвернулся от них, бездумно идя в тени дальше по коридору. Рай потрусил, порою приподнимаясь в воздух, пока Вдохновение разглядывал его татуировки. Кажется, это какие-то «письмена», как... как это называют люди? Память была пуста — Вдохновение ужасно плохо разбирался в этом.

Интересно, Рай всегда перед выходом из коридора, чтобы, видимо, посмотреть, что за шум, надевает свою обувь? Скорее всего, босиком ходить по этому ледяному полу просто невозможно. Даже Вдохновение, вечно ходящий босиком, не отказался бы сейчас от пары тёплых носков — хотя его ступни и были лишены возможности в полной мере ощущать хоть что-то.

Курильщик сам не заметил в своих раздумьях, как они вышли из бесконечно длинного коридора, и миллионы дверей остались позади — теперь компания оказалась в огромном зале с расписными окнами. Кажется, в этом помещении было хорошо слышно эхо. Рай громко выкрикнул что-то, и слова как будто отскочили от стен зала. Он подбежал к расписному витражному окну, прислонился к нему и попытался что-то разглядеть через яркие краски разрисованного стекла.

Ад остановился и поднял голову, а затем повернулся в сторону, глядя на Вдохновение.

— Это что-то вроде зала, где должен побывать каждый новичок. Ну, знаешь... Медицинский досмотр?

Вдохновение нахмурился, чувствуя, что как-то ему теперь особо не нравится взгляд этого мальчика. Рай увлёкся разглядыванием скелета лошади, который звонко цокал копытами у окна, желая привлечь внимание своего хозяина, но, к сожалению или к счастью, привлёк лишь заинтересованный взгляд серых глаз Рая.

— Досмотр? Каждый новичок? О чём ты?

Его раздражало такое количество вопросов в собственном изречении, но поделать с собой Вдохновение ничего не мог.

— Ла-ла-ла-ла-ла...

Парень припомнил темп напева и поёжился от нахлынувшего холода этой звонкой мелодии.

— Друзья мои, я вернулся пожелать вам всего наилучшего. Ла-ла-ла...

Вдохновение поднял взгляд на витражное окно, растянувшееся до потолка.

— Ты сказал, что приведёшь меня в мою комнату...

— Разве? Не припомню.

— Ты говорил это!

— А, правда... Ну, я забыл про обязательную часть. Проверка, знаешь, на... На наличие неисправимых болезней у ребёнка.

— Я не...

— Ты не что, Вдохновение? — глаза Ада расширились, рот приоткрылся, так как фразу он ещё не закончил, а лицо выглядело отсутствующим и пустым, словно он был загипнотизирован. Но он не был.

— Ты не прошёл медицинский осмотр... А ведь ты сам провёл его уже для двоих. Или скольких ты свёл с ума на самом деле, сын Мечтаний и Грусти?

— Откуда ты...

Со стороны витражного стекла, под которым Рай продолжал наблюдать за скелетом лошади, раздался страшный вопль и гадкий звук, напоминающий треск сотни ломающихся костей. Будто куча веток разом поломалась, заставляя дерево кричать, и... Это заставляло чувствовать, будто ломаются твои собственные позвонки. И приносило такое удовольствие... Между болью и удовольствием всегда довольно тонкая грань, верно?

Витражный рисунок в окне начал оживать. Цвета приобрели форму и со скрежетом вырывались из стёкол, разрывая себе тонкими, костлявыми пальцами путь к жизни. Стекла разбились, зная, что через какой-то отрезок времени снова воссоздадутся, как и всё в этой комнате, и спустя мгновение перед Вдохновением уже стояло нечто, отдалённо напоминающее молодую девушку, раскрашенную всеми витражными красками, со стеклянными, в прямом смысле, не выражающими ничего глазами и таким же бесчувственным лицом. Всё её тело было создано из мелких кусков битого стекла, а костлявые пальцы и вовсе были почти острыми осколками.

Глаза Ада выражали лишь боль на грани срыва, словно он еле сдерживался от слёз, когда он смотрел на стеклянную девушку. Она же направила свой взгляд и на Вдохновение, и в никуда.

«Каждую ночь мне снится, что ты всё ещё здесь. Призрак, что рядом со мной, так реален. Когда я просыпаюсь, ты исчезаешь, растворяясь в тени со всем, что мне дорого. Невидимый спутник, призрак, останься в моём сердце, пообещай мне, что время не сотрет нас, что для нас не было всё потеряно с самого начала».⁴¹

— Мы остаёмся в этом проклятом месте только потому, что не можем отпустить кого-то, — закричал Ад, сжимая кулак левой руки. Скелет лошади, разрушаясь на лету, прыгнул через разбитое окно в помещение, и кости посыпались вниз, словно причудливый дождь. Правой рукой мальчик властно откинул повернувшегося к ним Рая на спину, подчинив себе останки скелета лошади, и кости взгромоздились над парнем, образуя своеобразную клетку. Он закричал что-то вроде: «Ад, это плохо, одумайся, придурок!», но тот его не слушал.

— Ты тоже пройдёшь проверку! — не понижая охрипшего голоса, продекламировал Ад. — Это зеркало позволяет воссоздать тех, кого мы потеряли. Это... этот витраж. Она... она умерла. И знаешь... Твои слова так ранят людей. Слова ранят, словно нож, да? А что будет, представляешь, если воплощения этих слов обнимут тебя? Сейчас узнаешь!

Стеклянная девушка из осколков направилась к слегка остолбеневшему Вдохновению и, не дав тому достать оружие, обняла его, прижимая к себе. Острые иглы впивались в кожу, алая кровь заструилась по ней, пропитывая витражи всё большим обилием этой тёплой, живой краски.

— Ла-ла-ла... — с улыбкой в голосе и без улыбки на лице прошептал Ад, не слушая рассерженные крики Рая. — Она так любила обниматься...

[Примечания:

41: Digital Daggers — «Still Here»].