XVI.

                                  ARIANNA Прошло немало времени, и я даже перестала считать дни. Всё смешалось, и утро, вечер, ночь, как будто время стало вязким, и я двигалась в нём, словно в холодной воде. Первое время я просто лежала, потом начала думать, потом понимать. И чем больше понимала, тем меньше оставалось злости. Наверное, боль просто выжгла её дотла. Я осознала, что всё, что папа и мама делали, они делали не ради себя, а ради меня. Никогда за все эти годы они не позволили мне почувствовать себя чужой. Наоборот, они будто строили вокруг меня дом из любви, чтобы я не заметила, как хрупки были стены. И я не замечала, потому что была счастлива. Потому что верила им. И ведь это правда, они дали мне жизнь не биологически, но душой. Да, ложь ужасна, да, правда хлестнула, как удар по лицу, но я уже не могла ненавидеть их. Я слишком долго жила их любовью, чтобы позволить злости разрушить её остатки. Теперь у меня была цель. Не просто выжить, не просто снова начать дышать, а понять. Понять, кто такой Джулио — мой дядя, мой отец, мой призрак, чьё имя столько лет витало в нашем доме, как тихий шепот, как предупреждение. Понять, почему всё было скрыто, и извиниться. Извиниться перед теми, кто любил меня больше, чем я могла представить. Я поднялась с кровати. На улице серело, не утро, не вечер, что-то среднее, где воздух ещё не холодный, но уже не тёплый. На цыпочках прошла по коридору, всё ещё чувствуя ту самую тишину, которая поселилась в доме, как нежеланный гость. Когда я вошла на кухню, воздух дрогнул. Мама сидела у окна. На ней был старый, заляпанный краской халат, волосы собраны кое-как в небрежный пучок, пара прядей выбилась и мягко ложилась на висок. На столе стоял холст, и я поняла, что она рисует, впервые за долгое время. Я подошла ближе и застыла. На холсте была изображена я. Стою у окна, завернутая в плед, с пустым взглядом, но почему-то с мягкой улыбкой. Таких улыбок у меня не было давно. Мама писала меня не такой, какая я есть сейчас, а какой, видимо, хочет видеть, спокойной, прощённой, живой. Я не выдержала. —Мам, — прошептала я. Она вздрогнула, повернулась. Глаза покрасневшие, усталые, но живые. Так захотелось обнять ее в эту секунду. Мама была такой маленькой, хрупкой и нежной. Черт, что я заставила ее пережить? —Ари, — её голос дрогнул, — ты встала... Я кивнула и неуверенно подошла ближе. —Я хотела... — слова застревали, горло сжималось. — Я хотела просто посмотреть. Мама убрала кисть, смахнула краску с пальцев, хотя оставила на щеке синеватое пятно. —Тебе не обязательно... — начала она, но я перебила. —Обязательно, — выдохнула я. — Я всё это время думала, и поняла... я ведь ни разу не чувствовала себя чужой, мам. Никогда. Даже сейчас, когда знаю правду, я всё равно чувствую, что принадлежу вам. Её глаза наполнились слезами. Она сжала губы, как будто боялась, что если откроет рот, заплачет вслух. —Мой маленький зайчик... Я подошла ближе, посмотрела на картину, на то, как она видит меня. Медленно обвила мамины плечи руками, и наклонилась к ее лицу. Она пахла чем-то родным. Близким. Любимым. —Я хочу узнать всё про Джулио, про мою мать. Я хочу понять, кто я, но не для того, чтобы убежать, — я подняла взгляд, — а чтобы наконец остаться. Мама тихо кивнула. И, наконец, улыбнулась той самой, мягкой, родной, за которую я в детстве готова была на всё. —Хорошо, — прошептала она. Я посмотрела на холст, на отражение себя в её мазках. Мы были слишком похожи, и явно предназначены друг другу судьбой. Мама долго молчала, пока не сделала глубокий вдох, как будто набиралась сил перед прыжком. Мы встретились взглядами за столом, и я кивнула. И в тот момент, кажется, перестала дышать. —Всё началось незадолго до тебя, — её голос дрожал, но она держалась. —Когда мне было не так много лет... — она замолчала, опустила глаза, — я была похищена людьми, с которыми тогда я обошлась не так, как возможно должна была. Я провела в плену достаточно долгое время. — Голос дрогнул, она сжала руки в кулаки. — Полнейший ад и нежелание жить, Ари. После этого врачи сказали, что я больше не смогу иметь детей. Она перевела взгляд на меня. Глаза, полные боли и страха одновременно. —Тогда мне казалось, что я умерла, хотя была жива. Адамо нашел меня на грани суицида, и не отвернулся, не испугался. Выходил, сделал все, чтобы я стала счастливее. Он просто сказал, что я всё ещё его Лия. Что, даже если не будет детей, у нас всё равно будет семья. Я не выдержала. Потянулась через стол и сжала её руку. Горячие слёзы потекли по щекам, капая прямо на дерево. —Когда Джулио и его девушка погибли... — она осеклась, но продолжила. — Я не могла допустить, чтобы ребёнок оказался один. И Адамо... он сам сказал, что этот ребёнок, шанс для нас. Шанс на жизнь, на любовь, на то, что нам обоим казалось потерянным. Я закрыла глаза. —И вы решили скрыть всё? —Да, — едва слышно произнесла она. — Не потому что хотели обмануть, а потому что не могли жить, если бы пришлось снова переживать тот ад. Мы просто хотели любить тебя, не вспоминая боль. Мне стало трудно дышать. Всё внутри ломалось, и при этом собиралось заново. —Мам... — выдохнула я сквозь слёзы. — Господи, мам, как ты вообще жила после этого? Она улыбнулась — та улыбка, в которой больше слёз, чем радости.

—Из-за тебя. Только поэтому. Я не выдержала, встала и обняла её. Мы обе дрожали, обе плакали, обе держались так крепко, словно могли снова потерять друг друга, если отпустим хоть на секунду. Когда я, наконец, смогла заговорить, голос мой был сиплым. —Мам... я хочу поговорить с Джулио. Я должна. Она подняла на меня взгляд, усталый, но мягкий, и лишь кивнула. —Хорошо. Если ты готова, я позвоню ему. В этот момент послышались шаги. Папа остановился в дверях, и я впервые видела его таким не уверенным, не властным, не консильери. Просто мужчиной, у которого забрали душу. Он посмотрел на нас, и его губы дрогнули. Он сделал шаг вперёд, протянул руку к моей щеке, но вдруг опустил её. Не решился. Я поймала его взгляд. Там было всё, и боль, вина, растерянность, страх. И вдруг поняла, что он ведь страдает не меньше нас. —Пап, — сказала я тихо, голос дрогнул, но я не остановилась. — Папа... Он моргнул, будто не верил, что слышит это слово. Я поднялась из-за стола, подошла и обняла его. Он замер на секунду, а потом сжал меня так крепко, будто хотел раствориться в этом объятии.Я чувствовала, как его дыхание сбивается, как дрожит грудь, как глухо стучит его сердце. —Ты ведь мой отец, — сказала я в его рубашку, — единственный, кто заслуживает это слово. И я... я всё равно твоя дочь. Он отстранился, посмотрел на меня, и впервые за долгое время его лицо не было маской. —Мой маленький зайчик, — прошептал он так тихо, что слышала лишь я, — моё сердце не заслужило тебя. Я покачала головой, чувствуя, как всё напряжение последних недель наконец ломается, как где-то глубоко внутри распускается долгожданная тишина. —Нет, пап, — я всхлипнула и улыбнулась сквозь слёзы. — Мы просто заслужили друг друга. Мама встала из-за стола и обняла нас обоих. Три разбитых человека, которые всё ещё пытались держаться вместе. Я любила свою семью, кем бы они ни были. Я любила своего папу, любила маму, и плевать, что думают остальные. ***В доме пахло тушёными овощами и маминым соусом, который она готовила. Я стояла у окна, глядя, как солнечные лучи падают на стол, уже накрытый к обеду, и чувствовала, как по коже пробегает дрожь. Всё выглядело почти идеально, столовые приборы ровно выстроены, салфетки сложены треугольниками, а на блюдах блестит свежая зелень. Только в воздухе витала какая-то странная, тягучая тишина. Такая, от которой внутри всё сжимается, как будто дом знал, что сейчас произойдёт что-то, что навсегда изменит его воздух. Мама двигалась вокруг стола плавно, но руки её слегка дрожали. Папа сидел, сцепив пальцы, будто сдерживая себя от желания что-то разбить. Он выглядел уставшим и раздражённым, но не на кого-то конкретно, и я знала, почему. Он боялся. Боялся, что Джулио, тот, кто когда-то умер, теперь вернувшись, заберёт у него то, что он любил больше жизни — меня. Я пыталась вести себя спокойно. Говорить о чём-то нейтральном, спрашивать у мамы про картины, улыбаться, будто это был обычный день. Но мысли снова и снова возвращались к Энзо. Иногда я ловила себя на том, что думаю, как бы он отреагировал, узнав, что мой настоящий отец является моим дядей. Всё становилось слишком запутанным. Даже дыхание тяжёлым, неестественным. Звонок в дверь прозвучал слишком резко. Мама вздрогнула, папа поднял голову. Я почувствовала, как сердце упало куда-то в живот. Он приехал. Я услышала, как открылась дверь. Шаги. Неспешные, уверенные. И вот он стоит в проходе. Дядя Джулио, а точнее — Кай. Он выглядел не как человек, вернувшийся из мёртвых, а как тот, кто прошёл через собственный ад и сумел из него выйти. В нём не осталось ни той мягкости, что я видела на старых фотографиях, ни беззаботности, о которой рассказывала мама. Кай стоял прямо, но что-то в его взгляде говорило о постоянной готовности обороняться. Рядом с ним, опустив глаза, шла Тизиана. Она будто боялась сделать лишний вдох, её обычно уверенная осанка исчезла. Было очевидно, что она знала всё. И, наверное, именно поэтому её взгляд избегал моего. —Привет, — первым нарушил тишину Кай. Его голос был низким, чуть хриплым, как у человека, который долго молчал. —Проходи, — папа поднялся, сохраняя внешнее спокойствие, но я чувствовала, как внутри него кипит злость. — Садись. Холодное рукопожатие, натянутая улыбка. Мама кивнула, тихо попросив всех присесть. Мы расселись за столом, и сразу стало ясно — этот обед будет долгим. Папа почти не притрагивался к еде, а мама, хотя и пыталась подбадривать всех фразами вроде «ешьте, пока горячее», говорила это так, будто пыталась убедить себя, что всё действительно в порядке. Я же смотрела на Кая, не в силах отвести взгляд. Пыталась найти в его лице хоть тень похожести, и вдруг нашла. Те же скулы, что у меня, та же линия губ. —Я даже не знаю, с чего начать, — произнёс он после долгого молчания, не поднимая взгляда. — Когда мне рассказали, что я... — он запнулся, — что у меня есть дочь, я не сразу понял, что чувствую. Мама опустила глаза, а папа застыл. Представляю, что они испытывали при первой встрече с Каем, когда вскрылась правда о его воскрешении. —Я не помню почти ничего из того времени. — Он говорил спокойно, даже слишком. — Когда память начала возвращаться, я понял, что слишком поздно что-то менять. Что вмешиваться в вашу жизнь, значит всех разрушить, а я не хотел этого. —Ты не разрушил, — тихо сказала мама, но он покачал головой. —Разрушил, Лия. Просто позже, чем должен был. Он посмотрел на меня. Я поймала его взгляд, и от этого стало странно не по себе. В нём не было ни отцовской теплоты, ни близости, лишь осторожность, будто он рассматривал меня как что-то слишком хрупкое, к чему боится прикоснуться. —Арианна, — произнёс он, впервые называя меня по имени. — Мне говорили, что ты сильная, и я рад, что это правда. Я... — он сделал паузу, подбирая слова. — Я не хочу влезать в твою жизнь. Я не хочу, чтобы ты чувствовала, будто должна что-то менять ради меня. Я не отец, а лишь тот, кто должен был умереть. И, наверное, умер. Сейчас я другой человек. Меня зовут Кай, и у меня уже есть жизнь, в которую тебе не нужно входить, если не хочешь. Я молчала. Его слова будто растекались по воздуху, вязкие и горькие. И только через какое-то время, собравшись с духом, я решила заговорить. —Я здесь не для того, чтобы требовать, — произнесла я тихо, но чётко, хотя голос дрожал. — Мне не нужно, чтобы ты называл меня дочерью, не нужно, чтобы ты чувствовал вину. Я просто... — я с трудом глотнула ком, подступивший к горлу, — просто хотела увидеть тебя. Хотела понять, какой ты. Он поднял на меня глаза — те самые, глубоко посаженные, в которых теперь отражалось не что иное, как усталость. —Тогда... — сказал он медленно, будто обдумывая каждое слово, — считай, что ты это сделала. Я кивнула. Это был не тот ответ, которого я ждала, но, наверное, тот, который был мне нужен. Папа отвёл взгляд, сжав кулаки. Мама первой нарушила тишину. —Никто не просит тебя возвращаться в прошлое. Просто будь с нами честен. Кай усмехнулся, и я заметила, как Тизиана сжала его руку. —Честность — последнее, чего я ждал от нашей семьи. В комнате снова повисла тишина. Я почувствовала, как застревает ком в горле, хотела сказать хоть что-то, но не смогла. Мой отец сидел напротив меня, но я не знала, как к нему обратиться. В груди что-то щёлкнуло — не боль, а скорее печальное осознание. Он не виноват, и я тоже. Я посмотрела на маму, потом на папу — его напряжённый профиль, руки, сжимающие бокал так сильно, что побелели пальцы. И вдруг поняла, что больше не хочу искать виноватых. В этой истории нет виновных. Мы все были заложниками одной ошибки, слишком старой, чтобы исправить. Я выдохнула. —Спасибо, что пришёл. Кай кивнул. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, и, возможно, это было началом чего-то нового, не близости, но хотя бы понимания. А потом я снова посмотрела на папу — моего настоящего, единственного, и в его взгляде прочла то, чего не было в словах: страх, любовь и безмерное облегчение. Потому что я всё ещё сидела с ним. Не напротив чужого человека, а рядом с тем, кого действительно могла назвать отцом. Молчаливый обед подходил к концу, но казалось, что время застыло между вилками и стаканами, между теми взглядами, что боялись встретиться. Никто не произносил ничего лишнего — слова, казалось, застряли у всех в горле. Кай почти не притрагивался к еде, только крутил вилку между пальцами и изредка бросал взгляд на маму, словно хотел что-то сказать, но потом передумывал. Папа сидел с прямой спиной, но я видела, как под столом у него подрагивает нога. Мама молчала, глядя на свои руки, и только Тизиана, сидящая рядом с Каем, выглядела по-настоящему потерянной. В какой-то момент она тихо наклонилась к нему и шепнула что-то едва слышное. Он коротко кивнул, будто соглашаясь, и она поднялась из-за стола. —Арианна, — произнесла она негромко, — можно тебя на минуту? Я медленно поднялась, никто не стал возражать. Только мама коротко взглянула на меня, будто хотела остановить, но потом вздохнула — наверное, решив, что так даже лучше. Мы вышли из столовой и направились в мою комнату. На этот раз мне было не страшно, скорее странно. Она моя кузина, ее парень мой отец. Абсурд, который, если бы не произошёл со мной, я бы просто не поверила, что такое возможно. Дверь за нами захлопнулась мягко. Тизиана осталась стоять посреди комнаты, растерянная, будто не знала, с чего начать. Я оперлась на край стола, скрестив руки. —Говори, — тихо сказала я, чтобы избавить нас обеих от этой неловкости. Она глубоко вдохнула, подошла ближе. —Ари, я не знаю, как вообще начать этот разговор... — она осеклась, запуская пальцы в волосы. — Всё это выглядит безумно, и, наверное, тебе кажется, что я тварь. —Нет, — ответила я, хотя в какой-то степени именно это и думала раньше. — Просто слишком многое сразу. Тизиана кивнула, нервно усмехнувшись. —Я познакомилась с Каем случайно. Тогда я даже не знала, кто он. Просто человек, который... казался сломанным, но добрым. Мы разговаривали, и он вызывал странное чувство, будто в нём живёт боль, которую он даже не пытается скрывать. А потом, когда я узнала, кто он на самом деле, всё стало иначе. Она говорила сбивчиво, но искренне. —Я поняла, что его жизнь это не просто трудное прошлое, это катастрофа. Он... потерял память, потом вдруг начал вспоминать кусками, страдал от флэшбеков. Смерть родителей, потеря сестёр, то, как его считали мёртвым. Всё, что с ним произошло, это не просто история, это шрам. Я слушала молча. Каждое слово словно опускалось во мне всё глубже. —Когда я узнала о тебе, — продолжила она тише, — я хотела сказать, хотела тысячу раз, честно. Но он... он не дал. Сказал, что не хочет ломать твою жизнь, не хочет, чтобы ты страдала. И я... — она замолчала, глотая слёзы, — я послушала. Прости меня, Ари. Я подняла на неё взгляд. Она стояла, прижимая ладони к лицу, будто боялась встретиться со мной глазами. —Прости, что не сказала. Прости, что вообще оказалась частью всего этого. Просто пойми... Кай уже не тот, кто был раньше. Он не Джулио. Он не твой отец, он другой человек. И если он начнёт копаться в прошлом, оно его уничтожит окончательно. Я долго молчала. Мы обе. В комнате слышно было только тиканье часов и шум ветра за окном. Потом я медленно подошла к ней, и опустилась на кровать. —Знаешь, я поняла, что не хочу ничего менять. Мне не нужно искать отца, если он не хочет быть им, у меня он уже есть. И я рада, что именно он. Тизиана подняла на меня взгляд. —То есть ты не злишься? —Я злилась, — призналась я. — Очень. Но теперь понимаю и маму, и папу, и тебя. Это не твоя вина, и не его. Это просто жизнь. Такая, как она есть. Она шагнула ближе, присела рядом и взяла меня за руку. —Ты невероятная, — прошептала она. — Я бы на твоём месте, наверное, всё разрушила. —Нет, — я покачала головой, чувствуя, как из груди уходит застрявший ком. — Просто я устала. От обид, от злости, от вопросов без ответов. Я хочу жить. И я хочу, чтобы всё это осталось позади. Тизиана чуть улыбнулась, глаза блестели от слёз. —Он бы гордился тобой, знаешь? Я кивнула. —Возможно. Но пусть он остаётся Каем. А Джулио... пусть остаётся моим дядей. Этого достаточно. Мы обнялись. Тепло её рук было неожиданно настоящим, без фальши. В тот момент я поняла, что страхи уходят. Всё, что так долго сжимало грудь, будто начало растворяться. Прошлое не исчезло, но больше не было острым. Оно стало частью истории, которую можно рассказать без боли. Оставался лишь один триггер. И с ним мне придется встретиться сразу же, как только я вернусь в университет. Энзо. *** Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, лениво скользя по стенам комнаты, когда я услышала резкий стук в дверь и глухой голос папы. — Ари, вставай, и быстро собирайся. У нас мало времени. Сон мгновенно слетел. Его голос звучал не грозно, а торопливо, даже взволнованно, что уже само по себе было странно. Я села на кровати, машинально глядя на часы — восемь утра. —Что происходит? — пробормотала я, открывая дверь. Отец стоял в коридоре уже одетый, в своей серой рубашке с закатанными рукавами, с привычным выражением серьёзности, но глаза выдавали что-то другое, будто лёгкое волнение, словно он задумал что-то, что сам не до конца осознавал. —Просто собирайся, — сказал он мягче. — Потом всё расскажу. Я вздохнула, но подчинилась. Через двадцать минут я уже стояла внизу, с заплетёнными волосами, в лёгкой рубашке и джинсах. Мама стояла у кухни, всё ещё сонная, с кружкой кофе в руках, глядя на папу как на человека, который потерял рассудок. —Адамо, что происходит? — спросила она, приподняв брови. — Куда мы едем? —Увидите, — коротко ответил он и, перехватив наши взгляды, добавил уже мягче, — Просто доверьтесь мне, ладно? К одиннадцати мы ехали по трассе. Солнце уже поднялось высоко, и дорога казалась бесконечной, уходящей в марево. Я поймала себя на том, что тихо подпеваю папиным песням, а потом заметила, как мама и папа держались за руки. Это был какой-то совершенно другой момент, они не выглядели как глава семьи и его жена, не как люди, прошедшие сквозь бурю, а просто как двое, кто любит друг друга уже вечность. Они переглядывались, улыбались глазами. Мама что-то сказала по-итальянски, и отец ответил коротко, но в его голосе звучала та нежность, которую я помнила ещё с детства, редкая, почти невидимая для посторонних. —Пап, скажи хоть, куда ты нас тащишь? — спросила я, высунувшись между сиденьями. Он лишь хмыкнул. —Туда, где тебе снова станет десять лет. Я закатила глаза, но почувствовала, как губы сами собой дрогнули в улыбке. Когда машина свернула с главной дороги и остановилась у ворот, я онемела. Перед нами был огромный парк развлечений — с аттракционами, огнями, шарами, мороженым и даже старинной каруселью. Только вокруг не было ни души. Мама нахмурилась. —Что это значит? Отец расплылся в широкой улыбке. —Это значит, что сегодня он только для нас. —Что? — я рассмеялась. — Ты что, выкупил целый парк?! —Ну можно и так сказать, — пожал он плечами. — Иногда деньги должны служить счастью. Мама закрыла лицо руками, то ли смеясь, то ли плача. —Господи, Адамо, ты сумасшедший. — Я любящий мужчина двух своих самых лучших девочек в мире, — парировал он, и, обняв её, поцеловал в висок. —Я-то прям девочка, — усмехнулась мама глядя на меня. —Для меня — всегда, — сказал папа, и в душе потеплело ещё сильнее. Это был тот самый момент, от которого у меня защипало глаза, они снова были такими, как прежде. Такими, какими я их помнила до всей этой лжи, боли и откровений. Мы катались на аттракционах. Смеялись до слёз, ели сладкую вату, соревновались, кто первым добежит до чертового колеса. Мама, которая не особо любила адреналин, сама полезла в кресло и визжала от восторга, пока отец держал её за руку. Я не помнила, когда в последний раз смеялась так искренне. Каждый миг был будто глотком воздуха после долгого погружения под воду. Когда мы спускались с колеса обозрения, я поймала их взгляды, мама и папа смотрели друг на друга так, как будто время остановилось, будто никто другой в мире не существовал. —Вот она — настоящая любовь, — прошептала я, и отец, услышав, усмехнулся. —И не смей искать меньше, чем это. —Учту, — хмыкнула я, покачав головой. — Но, пап, ты всё ещё безумен. —Ну и ладно, — ответил он и притянул нас обеих в объятия. ***Мы ели пиццу под навесом, где дул лёгкий ветер. Мама рассказывала старые истории о том, как я однажды пряталась под столом и рисовала стены, а отец пытался изобразить строгого, но в итоге сам рисовал рядом со мной. Мы смеялись, перебивая друг друга. Всё это казалось нереальным — будто кто-то нажал паузу на жизни и дал нам возможность просто побыть счастливыми. Солнце клонилось к закату, а небо переливалось персиковыми и сиреневыми оттенками. Я посмотрела на них и вдруг сказала тихо, почти шепотом: —Мам, пап... я вас люблю. Мама замерла, её глаза наполнились слезами, а папа, не говоря ни слова, просто обнял меня крепче, чем когда-либо. —Мы тоже, — прошептала мама. — Больше всего на свете. Отец кивнул, и в его взгляде было всё, чего я желала. Я улыбнулась, ощущая, как внутри растекается тепло. —Я думаю, — произнесла я, — мне пора вернуться к учёбе. Мама вздохнула, но кивнула.

— Мы знали, что ты это скажешь. — Твоя жизнь — там, — добавил отец. — Но помни, дом всегда здесь. И в тот миг я поняла, что всё действительно стало на свои места. Прошлое не исчезло, но теперь оно не мешало дышать. Я снова чувствовала себя частью чего-то большего — семьи, где любовь переживает даже правду.