XV.

                              LORENZO***Пот стекал по вискам, по спине, по груди, пока я ловил дыхание между ударами. Воздух в зале был вязким, как будто пропитан кровью и потом всех, кто когда-либо здесь тренировался. Мы с Розой двигались в ритме, известном только нам двоим — удар, блок, шаг, вдох. Сестра уже вся в синяках, но не сдаётся, глаза сверкают, губы в крови, и в каждом движении чувствуется злость, сила, огонь. —Ты говорил с ним? — её голос разрезал гул вентиляции. Я выдохнул, отступая, и медленно кивнул. —Говорил. —И как он? — она сдвинула брови, делая шаг ближе, будто хотела увидеть, не вру ли я. Я усмехнулся. —Злой, как всегда. Роза скрестила руки, отбросив перчатки на пол. —Он злится, но ты же знаешь, Энзо, он никогда не откажется от тебя. Никогда. Он просто не умеет любить спокойно. Я молчал. Только смотрел, как она говорит, как дрожат её пальцы, когда она думает об отце. Её уважение к нему было почти священным. —Рози, он не просто злится. Он ненавидит то, что я сделал. Она подошла ближе, ткнула в грудь пальцем. —Он ненавидит твой поступок, а не тебя. Ты для него жизнь, Энзо. Он всю жизнь видел в тебе своё продолжение. И если орёт, значит, боится. Я отвёл взгляд. Внутри всё горело. Папа был не единственным, кто меня волновал. Был ещё дядя, чей гнев оправдан в тысячи раз больше. —Боится, что я стану слабым, — бросил я. —Нет, — резко ответила она. — Боится, что потеряет тебя, как терял уже всё, что любил. Её голос задрожал. Я не знал, что сказать. Потому что Роза была права, отец злился, кричал, ломал мебель, но я знал, что если мир рухнет, он встанет рядом. Мы снова подняли руки, и спарринг продолжился. Теперь удары были не ради техники, а чтобы выбить из себя то, что сидело внутри. С каждым шагом я чувствовал, как вспоминаю разговор с отцом, как его голос срывался, как он бил по столу ладонью, но не подошёл ближе. «Ты предал мое доверие к тебе!» — кричал он тогда. —Он всё ещё мой отец, — прошептал я, пропуская удар от Розы. — Как бы я ни ошибался. —И ты всё ещё его сын, — отрезала она, вытирая кровь с губ. — Так что подними голову, чёрт возьми, и не делай вид, будто он от тебя отказался. Он никогда этого не сделает. Я кивнул. Плечи болели, дыхание сбивалось, но вместе с усталостью пришло что-то вроде облегчения. Рози всегда возвращала меня на землю — единственная, кто понимал, каково это быть частью семьи, где любовь всегда пахнет кровью и страхом. Всё вокруг затихло, остались только капли пота, падающие на мат. Но даже сквозь это я чувствовал, отец живёт во мне, в ней, в каждом нашем движении. Он мог кричать, мог ломать, мог злиться, но никогда, ни за что не отвернулся бы. А я...Я просто пытался быть достойным того, кого сам разрушил. После тренировки мы вышли из зала почти одновременно. Воздух в коридоре был густым, пропитанным потом, металлом и чем-то неуловимо знакомым, запахом прошлого, которое никак не хотело отставать. Я шёл позади Розы, глядя, как подрагивают её плечи от усталости. Мы поднимались по лестнице, шаг за шагом, и каждый удар подошвы о бетон звучал как счёт времени до новой ссоры. —Ты не можешь так дальше, Энзо, — произнесла она первой, не оборачиваясь. — Это саморазрушение. Я молчал. На ступенях между нами лежала тень от тусклой лампы, и я вдруг понял, что даже свет между нами какой-то неуверенный. —Они никогда не простят меня, — сказал я, глядя на собственные ладони, в которых всё ещё была её кровь. — Ни он, ни она. Роза остановилась, повернулась ко мне, и на её лице мелькнуло то, что редко в ней бывало. Страх. Настоящий, живой страх за меня. —Не говори глупостей. Папа может злиться, может швырять всё, что под руку попадётся, но он тебя любит, ты это знаешь. Дядя Адамо рано или поздно остынет, он разум нашего клана и семьи. А Арианна... — она выдохнула, — она просто ранена. Она не готова видеть в тебе не чудовище, а человека. —А я и есть чудовище, — глухо сказал я. — Сначала я разрушил себя, потом её, потом всех вокруг. Роза подошла ближе, и я почувствовал, как её рука коснулась моего плеча. —Ты не разрушил, ты сделал то, что должен был. Ты сказал правду, Энзо. И, может, это больнее, чем ложь, но хоть честно. Я усмехнулся устало, почти беззвучно, потому что смех уже не имел в себе ни искры, ни тепла. Он вырвался как выдох, как нечто рефлекторное. —Честно, — повторил я, и горечь в голосе выдала то, чего я так долго пытался не произносить. Роза нахмурилась. Её взгляд стал пристальнее, цепче. Она всегда читала людей, но особенно  меня. —Энзо, — сказала она тихо, медленно, будто боялась задеть что-то острое, — почему ты говоришь так, будто тебе больно не от правды, а от потери? Я поднял глаза на неё, но промолчал. Это молчание сказало за меня всё. Она, как всегда, поняла без слов. —Энзо, — голос её стал тише, но жёстче, — скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что это просто совпадение. Что ты не... Я отвёл взгляд. Пальцы сжались в кулаки так, что хрустнули суставы. —Боже, — выдохнула она, и на секунду отступила, будто от горячего пламени. — Энзо, ты любишь её? Я закрыл глаза. Не потому что хотел скрыться, а потому что не мог выдержать её взгляд. —Это не должно было случиться. — Голос мой прозвучал хрипло, как будто я произнёс не слова, а признание приговорённого. — Я клянусь, я пытался бороться. Роза смотрела на меня так, словно перед ней рушился весь смысл её мира. —Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Это Ари, Энзо. Арианна. Наша семья. Я рассмеялся, причём безумно. — Я знаю, Роза. Поверь, я знаю это каждую секунду. Я просыпаюсь с этим, засыпаю с этим. Это пожирает меня изнутри, но я не могу выключить это чувство. Она шагнула ко мне, сжав пальцы в кулаки. —Скажи, что между вами ничего не было, — прошептала она. — Скажи, что ты просто... Я не ответил, а лишь посмотрел в пол. Та ночь. Та гребаная ночь... —Господи, — сорвалось с её губ. — Энзо... Мы стояли в тишине. В этой тишине слышно было, как гулко бьётся кровь в висках. Я ждал осуждения, презрения, крика, чего угодно, но не того, что произошло. Роза шагнула ко мне ближе и тяжело вздохнула. —Ты идиот. Самый большой идиот из всех, кого я знаю. Я моргнул. —Что? — Ты любишь её — и да, это ужасно, неправильно, отвратительно, всё, что можно сказать. Но я вижу, как ты мучаешься. И если уж этот мир так изуродовал наши судьбы, пусть хоть кто-то в нём останется живым. Я поднял взгляд, и в её глазах не было ненависти. Там был страх, жалость и понимание. Такое, какого я не заслуживал. —Рози, — произнёс я, — ты не должна оправдывать меня. —Я не оправдываю. Я просто не хочу потерять брата, — твёрдо сказала она. Эти слова пронзили меня сильнее, чем любая пуля. Я выдохнул, провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. —Спасибо, — выдохнул я. — Ты даже не представляешь, как много для меня значит то, что ты рядом. Она усмехнулась, но глаза всё ещё блестели. —Я рядом, но если ты снова сделаешь что-то глупое, я пристрелю тебя, понял? Я кивнул. —Справедливо. Роза вздохнула, и, наконец, её лицо стало мягче. Она сделала шаг ко мне и обняла крепко, по-сестрински, почти с болью. Я прижал её к себе, чувствуя, как в груди сжимается что-то острое, тёплое и бесконечно хрупкое. —Я люблю тебя, Рози, — сказал я негромко, глядя куда-то в пол. Она улыбнулась сквозь слёзы. —Я знаю, Энзо. И я тоже тебя люблю. Только, пожалуйста... перестань убивать себя изнутри. И впервые за долгое время я почувствовал, как из груди уходит хотя бы часть той тяжести, что душила меня все эти недели. *** Я пытался жить как обычно, хотя внутри всё давно умерло. Утром я вставал, шёл на пары, ел то, что едят все, кивал на слова преподавателей, но каждое движение, каждый вдох ощущался как подделка, будто я подыгрывал роли, которую сам же и возненавидел. После разговора с мамой я понял, что самое страшное это не боль, а её прощение. Мама не осуждала меня, она просто смотрела теми своими глазами тихими, глубокими, до боли добрыми и говорила, что любовь может быть разной, но грех остаётся грехом, если причиняет боль другим. Она не произнесла ни одного упрёка, но именно этим и убила меня. С тех пор каждое утро начиналось с войны — между мной и мной. Между тем, кем я должен быть, и тем, кем я стал. Я убеждал себя, что сделал правильно, рассказав правду Арианне, ведь молчать означало бы предать её. Но, черт возьми, иногда мне казалось, что лучше бы я сдох, чем сказал то, что разрушило её мир. Она пропала, словно испарилась в воздухе. После того дня университет превратился в поле мин, напряжённость, шёпоты, взгляды, настороженность. Каморра винила нас в тех гребаных досмотрах, и была права, но наши не признавались, ведь виной был я. Никто не говорил открыто, но я чувствовал: если ещё одна искра упадет не туда, начнется настоящая война. Несколько дней назад парня из Каморры выкинули с территории за оскорбления, еще одного, из Ндрангеты, отправили домой после драки в спортзале. Правила стали жёсткими. Любая стычка, любое неверное слово — отчисление. Университет, созданный для будущих лидеров преступных семей, вдруг превратился в клетку, где каждый боится дышать. Я делал вид, что мне всё равно, но стоило увидеть пустое место за дизайнерским столом, где обычно сидела Арианна, как грудь сводило. Я знал, что она уехала. Знал, что дядя запретил кому-либо приближаться к ней. И всё равно каждый раз, проходя мимо факультета, я ловил себя на идиотской надежде, что увижу её. Порой я вспоминал ту ночь. Не касание, не запах, не тело, а то мгновение, когда мы оба были расслаблены, ибо она думала, что там другой.  Иногда я стоял у окна общежития и смотрел на площадку. Люди жили, тренировались, смеялись, ругались, влюблялись. А я существовал в вакууме. Мирелла и Деметра теперь ходили по территории вместе как два призрака, охраняющих шаткий мир между мафиями. Роза всё чаще спорила с отцом из-за моих ошибок. И я понимал папу, он был в бешенстве. Его сын разрушил репутацию семьи, посеял раскол, поставил под угрозу всё, над чем они работали десятилетиями. Но я не мог вернуться назад и все исправить. Я жил, будто на инерции, тренировки, занятия, редкие разговоры с Розой. Но даже когда я дрался, бил грушу до крови, я не мог избавиться от одного чувства — тоски. Тоски по ней. По голосу, по взгляду, по тишине, которая всегда становилась другой, когда она входила в комнату. Я хотел вычеркнуть её из головы, но чем сильнее боролся, тем глубже она врастала в меня. И, может быть, именно поэтому я так остро чувствовал, что этот мир теперь не состоит из крови, власти и завоевания. Он состоит из мысли как не сойти с ума от любви, которая уничтожает тебя изнутри, но жить без неё ещё страшнее. Вечером я вышел из корпуса, прохладный воздух ударил в лицо, и впервые за долгое время я ощутил тоску по тому, что было моим. По гулу мотора, запаху бензина, по трассам, где я чувствовал себя живым. Но помимо машины я скучаю и  по ней. По ее голосу, по ее чертовым кудрям, по тому, как она могла просто посмотреть, и всё вокруг переставало существовать. Я снова дал себе слово, уже, наверное, в сотый раз. Больше не подходить. Не искать. Не смотреть. Она теперь другая. И я должен быть другим. Но, чёрт возьми, от этой мысли только тошнота подступала к горлу. Я шёл по коридору, глядя в пол, пока не услышал тихий смех. Поднял голову и остановился. Роза.Она стояла, прижавшись к стене, а рядом девушка с короткими светлыми волосами, в странных джинсах. Их поцелуй был коротким, но искренним, без показухи, без стыда. Я даже не удивился. Только скривил рожицу, проходя мимо. —Надеюсь, она не из Каморры? — фыркнул я тихо. Роза отстранилась от девушки, чуть усмехнулась, и, пока та уходила по коридору, догнала меня. —Смешно, да? — спросила она, вставая рядом. —Немного, — пожал я плечами. — Никогда не думал, что моя сестра будет целоваться у всех на виду с девушкой. —А я никогда не думала, что мой брат будет страдать по девушке, — сказала она спокойно. Я остановился, и она тоже. Взгляд у неё был как всегда острый, но без осуждения. —Делай то, что сердце желает, брат, — произнесла она, глядя прямо в глаза. —Не начинай, — пробормотал я, пытаясь уйти. —Энзо, — её голос стал тише, — не бросай то, что начал. Я застыл, не обернулся, но услышал каждое слово. Не бросай то, что начал. Она знала. Не всё, не в деталях, но знала достаточно, чтобы чувствовать. И, может быть, именно поэтому её слова резали сильнее, чем любые угрозы отца. Потому что она не осуждала, а просто верила, что я ещё способен любить, даже если это любовь разрушает всё вокруг. Я ушёл, не оглянувшись, но в груди всё снова зазвенело тихо, глухо, болезненно. Словно кто-то включил двигатель, который я так долго пытался заглушить.