XIII.

ARIANNA

Холод. Он бежал по моей спине, когда я обхватила телефон, и посмотрела в спину Энзо. Все эти дни меня волновал всего один вопрос, который я не решалась ему задать, а теперь их стало больше. Я хотела знать, кто был тем парнем той ночью со мной, ведь на следующий день Ран извинялся за то, что все испортил. Но также уточнил, что по пути ко мне встретил Лоренцо. Эти мысли убивали меня на протяжении всего этого молчания между мной и двоюродным братом. Осознание того, что это мог быть он... Боже, это ужасно. Сейчас же я чувствовала себя ещё хуже, чем раньше. —Ты не объяснишь? — произнесла я, сглотнув ком в горле. Энзо не ответил, а лишь двинулся вперёд. Я медленно опустила взгляд на телефон, и замерла, увидев аудио сообщение. Ничего не понимаю. Может быть, в этом сообщении правда про ту ночь? Может быть, мои страхи оправданы, и тогда меня трахал Энзо? Может быть, эта грязь все же принадлежит нам? —Черт, — выругалась я, и кинув последний взгляд в сторону Энзо, дрожащим пальцем потянулась к кнопке "play". —Она на нервах. Все становится явным, — папин голос заставил меня замереть, как только я позволила аудиозаписи играть. Я покачнулась, и медленно опустилась на ступеньки. Энзо уже пропал из поля моего зрения, и я напряглась сильнее. Зачем мне запись разговора папы? Разве здесь не то, о чем я жалею ? —Ты обещал, что это останется нашей тайной, — продолжил папа, и я нахмурилась, прижав динамик смартфона к своему уху. —Это тяжело скрывать, но ты, блядь, обещал. Папа ругался редко. Его речь состояла из сложносочинённых предложений и заумных слов, и он явно не был тем, кто использовал маты в качестве связки слов. Именно этим он отличался от дяди Невио. Сейчас же его голос и манера речи была в точности, как у его брата. —Я знаю, черт возьми! — резкий крик дяди заставил меня дёрнуться. Зачем Энзо дал мне запись разговора наших отцов? Что, черт возьми, происходит?! —Адамо, я сдержал свое обещание. Она ничего не знает, я говорил с Энзо уже тысячу раз. Он не станет... —Я никогда не говорил тебе об этом, и ты знал, что я не причиню вреда твоему сыну, но сейчас... — папа. Это говорил папа. Сердце сжалось настолько, что я почувствовала покалывание в районе груди. Кончики пальцев онемели от волнения. О чем они говорят? —Адамо, — сорвался голос дяди. —Ари твоя дочь! Замешательство. Услышав эти слова, мысли спутались, а разум перестал воспринимать реальность вокруг. Я сосредоточилась на голосах из динамика, и была уверена, что Энзо подготовил для меня какой-то глупый розыгрыш, пока слова папы не разрушили меня до основания. —Но ведь мы все знаем, что я и Лия не ее родители. Она узнает, и возненавидит нас. Она. Возненавидит. Нас. Невио, она возненавидит нас! Именно в этот момент я поняла, что больше не могу дышать, хотя лёгкие всё ещё сжимались и разжимались, воздух поступал, и я физически ощущала, как он обжигает изнутри, но смысл дыхания исчез, растворился вместе с теми словами, которые прозвучали в записи – такими обыденными по интонации, но катастрофическими по содержанию. Я сидела совершенно неподвижно, потому что любое движение означало бы признание: признание того, что я услышала, поняла, осознала, и теперь уже не смогу сделать вид, будто ничего не произошло, будто эти фразы были частью какого-то старого сна, а не реальности, которая треснула прямо подо мной. Руки дрожали, но я вцепилась в телефон так крепко, будто он был единственным, что ещё удерживало меня в этом мире, потому что всё остальное начало распадаться на части: имена, лица, воспоминания, семейные праздники, запах маминых духов, смех отца, его голос, который теперь казался фальшивым от начала до конца. Я не плакала, хотя горло сжалось так, будто меня душила не видимая рука, а груз всех лет, прожитых в неведении, в слепой вере в то, что если кто-то держит тебя за руку – значит, он твой, а ты – его. Но оказалось, что это не так. Голос отца – или того, кого я всю жизнь считала отцом – всё ещё звучал в ушах, и я пыталась вытолкнуть его, заткнуть себе уши, выбросить смартфон, но не могла, потому что если я позволю себе забыть, это будет предательством самой себя, той, что только что умерла, потому что правда убивает даже быстрее, чем ложь. Мне хотелось закричать, но я не могла издать ни звука, потому что в этом крике не было бы ни боли, ни ярости – только пустота. И эта пустота была хуже всего, потому что, когда больно, ты хотя бы живой, а когда пусто – тебя больше нет. Я тряхнула головой. Медленно оторвала телефон от уха, и посмотрела на экран. Слезы заполонили глаза, но я старалась увидеть на дисплее что-то, что скажет о том, что это шутка. Ничего. Просто запись. —Энзо ведь решил надо мной поиздеваться, правда? — усмехнулась я, все ещё отголосками слыша фразу отца. «Я и Лия не ее родители.» Что это черт возьми, значит? Что значит не родители? Что значат эти тайны? Эти обещания? Кто я? Кто они? Вопросы разрывали меня на части. Онемевшими, почти деревянными пальцами я откинула от себя телефон Лоренцо, и достала из кармана свой. Все как в тумане, не видела окружающих, не чувствовала погоды, не слышала шума вокруг. Гудок первый, второй, третий. —Мам? — еле вымолвила я, кинув взгляд на потухший экран телефона Энзо. —Да, мой маленький зайчик, — самый нежный в мире голос раздался по ту сторону, и я замерла, ощущая бабочек в животе. Нет, это были не бабочки, а сильнейшие покалывания от волнения и перепадов давления в организме. Я чувствовала, как мне становилось все хуже с каждой минутой попыток осознать услышанное. —Мам, кажется, надо мной неудачно пошутили, — усмехнулась я сквозь слезы. —Ты можешь мне помочь, мам? Мам? Я так судорожно повторяла слово "мама", что потеряла его смысл. —Ари? Что случилось? Тебе не хорошо? — запаниковала мама моментально, и ее голос стал громче. —Мама... мам, а где папа? А папа же не мог участвовать в розыгрыше? Папа же не станет меня обижать, правда? Мам? — я тараторила несвязные вещи, руки дрожали, а горло сводило от подступающих слез. —Арианна, что случилось? —Мне сказали... — я сделала неуверенный глоток воздуха. — Мне сказали, что я... —Ари? Доченька, прошу тебя, скажи мне, что произошло? — умоляла мама, пока я собиралась с мыслями. Слезы обжигали мои щеки, глаза щипало, руки будто облили ледяной водой. —Мам, я же ваш ребенок? — выдала я наконец-то, в надежде услышать, что я несу бред и глупости. — Я же... я же вылитая ты, мам! Я же ваша дочка? Это же шутка, правда? Молчание. В ответ я получила молчание, а буквально через несколько секунд раздалось рыдание. Глубокое, болезненное, наполненное страхом и тревогой. —Мам, это ведь неправда, да? Лоренцо шутит? — задыхаясь, произнесла я. — Мама скажи, что он пошутил! Мамочка, скажи пожалуйста, что Энзо просто надо мной издевается! —Ари, — сквозь слезы успела произнести мама. Это было подтверждением, потому что она не отрицала. Я не дала ей договорить, и сжав телефон в руке, тут же кинула его подальше от себя. Это конец. Это конец меня, моей личности, моей жизни. —Господи, это же сон, да? — истерически рассмеявшись, пробормотала я, и схватилась за голову. — Да не может это все быть правдой! Тремор тела усилился настолько, что каждый вздох отдавал покалыванием в районе сердца. Это не могло быть правдой. Не могло. Я вскочила с места, и не обращая внимания на телефоны, лежащие на земле, помчалась на негнущихся ногах в сторону кампуса. Мне нужна была тишина, чтобы разобраться в собственных мыслях, чтобы заглушить боль, и принять услышанное. Понять, конец это, или начало. Слезы продолжали бежать по щекам, и пока студенты оборачивались, я, покачиваясь из стороны в сторону, шла к комнате, где вероятно, меня примут без каких-либо вопросов. —Ран, — выдала я, захлебываясь от непрекращающейся истерики. —Ран, пожалуйста. Я стучала в дверь не обращая внимания на шепот и удивлённые взгляды людей вокруг. —Ран, пожалуйста. Дверь распахнулась. Высокая фигура моментально оказалась напротив меня, а затем теплые руки обхватили мое мокрое лицо. —Ари? Ты в порядке? Что случилось? — шквал вопросов обрушился на меня, но увидев, с какой надеждой я смотрела на него, Ран тут же замолк. — Заходи. Я влетела в его комнату словно сумасшедшая, и заметив, что там никого нет, тут же упала на колени, и заплакала так громко, как только могла. Что происходило со мной? Что со мной сделал Энзо? Что это за запись? Что за тайны? Что за ужас, который был так похож на сон? Ран стоял посреди комнаты, не зная, как ко мне подойти, и это выражение растерянности в его глазах только сильнее давило на грудь, потому что я не могла позволить себе объяснить хоть слово, ведь если я скажу хоть одно, если позволю этой правде выйти наружу, она начнёт жить и пожирать всё, к чему прикоснётся, включая меня. —Ари, пожалуйста, — Ран присел передо мной, осторожно убирая с моего лица мокрые пряди. — Ты меня пугаешь. Что случилось? Скажи хоть что-то. Я покачала головой, потому что не могла говорить, язык будто превратился в кусок металла. Я не знала, как объяснить, что за один миг моя жизнь превратилась в дыру, в которую проваливаешься, и чем глубже падаешь, тем меньше воздуха остаётся. —Ран, — выдохнула я наконец, и голос мой прозвучал чужим, как будто говорил кто-то другой, а я лишь наблюдала со стороны. — Спрячь меня. Он нахмурился, не понимая, а я повторила громче, цепляясь пальцами за его рукав. —Спрячь меня. Где угодно. Я... я не могу быть здесь. Я не могу видеть никого. Особенно его. Никого, Ран, понимаешь? Он пытался спросить «кого», но я не дала ему договорить, просто зажмурилась, потому что как только он произносил слова, я слышала вместо них фразы из аудиозаписи — голос отца, голос дяди, признание, которое перевернуло моё тело наизнанку. —Хорошо, — тихо сказал он после паузы, голос стал мягче. — Хорошо, не нужно ничего объяснять. Я отведу тебя куда скажешь, только скажи, куда. Я покачала головой. Я не знала, куда. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Быть ничем. Если бы я могла стереть память, удалить всё, что связано с ними, с ним, с теми глазами, с тем дыханием у шеи, с теми руками, которые прикасались ко мне той ночью, я бы отдала за это всё, даже собственное имя. Я понимала, да, теперь понимала всё. То, что отрицала, от чего убегала, на что закрывала глаза, чтобы просто не разрушиться. Это был он. Энзо. Боже, как же это больно осознавать. Каждая деталь складывалась, как кусочки пазла, который я сама не хотела собирать. Его запах. Его движение, та сила, с которой он меня прижимал, то, как губы дрожали, но всё равно касались меня. Это был не Ран, не его руки, не его кожа, не его дыхание. Это был он — мой брат, мой кузен, мой запрет. Всё внутри меня сжалось, будто кто-то воткнул лезвие под рёбра и повернул. Я не знала, как теперь дышать, как смотреть ему в глаза, как жить в этом теле, которое теперь казалось чужим. —Ари, ты трясёшься, — Ран осторожно укутал меня в одеяло, не зная, что делать. — Я сейчас достану воду, ладно? —Нет, — резко схватила его за запястье. — Не уходи. Просто... побудь рядом. Но если кто-то спросит, ты не видел меня. Никто не должен знать, где я. Никто. Он кивнул, явно не понимая, во что ввязался, но в его глазах мелькнуло что-то вроде страха за меня, настоящего, искреннего. Он помог мне подняться, усадил на кровать, а я всё ещё чувствовала, как дрожат мои ноги, будто в них не осталось костей, только боль и вина, растекающиеся по венам. Я закрыла лицо руками и заплакала, тихо, почти беззвучно, но так, что тело сотрясалось. В голове звучал только один вопрос: почему? Почему именно он? Почему именно я? Почему всё, к чему я прикасаюсь, превращается в ужас? Я видела перед собой его глаза — тёмные, живые, наполненные тем, чего он не должен был чувствовать, и теперь понимала, что всё это время он знал. Он знал, кем я была на самом деле. Знал, что между нами нет крови по прямой линии, но достаточно связей, чтобы называть это грехом. Он знал и всё равно не остановился. И всё же, несмотря на это, я не могла заставить себя его ненавидеть. Я пыталась, клянусь, пыталась до судорог, но эти чувства как яд, однажды попавший в кровь, уже не выходят. Я откинулась на спинку кровати, не чувствуя под собой ни ткани, ни подушки, всё словно исчезло. Мозг горел. Сердце било в висках, и я слышала, как Ран тихо ходит по комнате, не решаясь подойти ближе. —Ари, может, я отведу тебя к врачу? — прошептал он. — Ты бледная. —Не нужно, — выдохнула я. — Просто закрой дверь. Я хочу, чтобы меня не было. Хотя бы на сутки. Он посмотрел на меня долгим взглядом, но послушался, тихо вышел, и комната погрузилась в темноту. И вот тогда, когда осталась одна, когда даже дыхание Рана за стеной перестало быть слышно, я позволила себе распасться окончательно. Всё, что я узнала сегодня, будто сорвало с меня кожу. Я сидела, обняв колени, и раскачивалась вперёд-назад, как ребёнок, который потерял всё, что знал о мире. Я не знала, кто я. Не знала, где моё место, кому я принадлежу, кто вообще смеет называть меня дочерью, сестрой, кузиной, женщиной. Я — ошибка, случайность, тайна, которой стыдились взрослые, и которая теперь выросла и разрушила всех, кто её скрывал. И в этом беззвучном крике, в котором не было ни конца, ни начала, я поняла, что жизнь, в которой я жила до этого момента, закончилась. Теперь осталась только эта — холодная, мрачная, пропитанная чужой ложью, где единственный, кого я когда-то любила, оказался тем, кого любить нельзя. Ран вернулся неожиданно тихо, я даже не услышала, как открылась дверь, просто почувствовала, как что-то тёплое коснулось моего плеча. Он стоял рядом, чуть запыхавшийся, с помятым лицом и тревогой в глазах, и в следующий миг наклонился, укутал меня одеялом, будто я была не человеком, а чем-то хрупким, что могло рассыпаться от малейшего дуновения воздуха. — Вставай, — сказал он шёпотом, мягко, но настойчиво. — Здесь нельзя оставаться. Нашёл комнату у ребят из моего клана, дальний коридор, никто туда не ходит. Пойдём. Я не возражала. У меня не было сил даже на слова. Всё, что во мне оставалось, это тупая боль и страх, которые вели за руку, как ребёнка, пока Ран осторожно обнимал меня за плечи и почти волок по узкому коридору. Мир расплывался перед глазами, коридор казался бесконечным, и я шла, не понимая, куда, зачем, почему. Всё стало неважным. Новая комната встретила нас тишиной и запахом старой мебели. Ран помог мне лечь, поправил одеяло и сел рядом. — Я побуду немного, — произнёс он, глядя куда-то в пол. — Потом схожу проверить, что там снаружи. Я хотела сказать «спасибо», но не смогла. Горло сжалось, голова гудела, тело отказывалось слушаться. Я просто закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту. *** Проснулась я от резкого прикосновения к лицу. Сердце рвануло в горло. Ран стоял прямо надо мной — весь в крови, с безумными глазами, дыхание сбивчивое, рубашка разорвана. Он схватил меня за щеки, будто проверяя, живая ли я, и с трудом выговорил: —Ари... слава Богу, ты здесь. —Что случилось? — я села, но он удержал меня за плечи. —Весь университет на ушах, — выдохнул он. — Кланы сцепились, как звери. Энзо и Роза подняли на ноги всю Ндрангету, они обыскивают комнаты, ломают двери, спрашивают всех, кто тебя видел. Каморра в ответ пообещала перестрелять их, начались потасовки. Мирелла приехала, пытается всех усмирить. Имя Мирелла пронзило меня холодом. Теперь это было просто имя, не «тётя», не родня. И чем больше я об этом думала, тем сильнее внутри поднимался страх. Всё, что раньше было частью семьи, вдруг стало чем-то чужим, опасным. — Они думают, что тебя похитили, — продолжал Ран, — и если тебя не найдут в ближайшие часы, придёт охрана, начнут проверять все этажи. — А ты? — мой голос прозвучал глухо. — Что ты сказал? Он провёл рукой по лицу, размазывая кровь. — Что ничего не знаю. Что, возможно, ты поехала домой или сбежала на выходные. Я никому не сказал, где ты. Даже им. — Даже Энзо? Он покачал головой. — Он всё равно знает. Я подняла взгляд. — Что? — Он знает, Ари, — спокойно, но с тревогой произнёс Ран. — Не знаю, откуда, но он понял, что ты не пропала случайно. Он просто молчит, не объясняет ничего ни Розе, ни Мирелле, никому. Только сказал, что если ты решила исчезнуть — значит, у тебя на то были причины. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Конечно, он знает. Он всегда всё знает. — Ран, — прошептала я. — Мне страшно. — Я вижу, — он наклонился ближе, пытаясь поймать мой взгляд. — Но ты должна мне объяснить хоть что-нибудь. Почему ты скрываешься? Что происходит? Я отвернулась. Слова застряли в горле. Я не могла рассказать ему правду, не могла произнести вслух то, что теперь навсегда изменило мою кровь, моё имя, моё место в этом мире. Всё, что я могла сделать, это выдавить хриплый смех, похожий на рыдание. — Это не прятки, — сказала я, едва слышно. — Никто меня не трогал. Просто, я больше не знаю, кто я. Он не понял, конечно. Только нахмурился, сжал мои плечи чуть крепче, но в его глазах не было осуждения. Было беспокойство, и это почему-то сделало ещё больнее. — Энзо знает, — повторила я, почти для себя. — Он знал всегда. Ран хотел что-то сказать, но я не дала ему. — Не спрашивай. Пожалуйста. Просто... не спрашивай. Он молча кивнул, хотя я видела, как его челюсть напряглась, а глаза наполнились непониманием и страхом. В этом взгляде не было ревности, только желание помочь, не зная, как. Снаружи раздался грохот — где-то далеко, на нижнем этаже. Ран дернулся, прислушался. — Они всё ближе. Нам нужно сидеть тихо. Я снова легла, чувствуя, как от усталости дрожат руки. Мирелла приехала, Энзо ищет меня, Роза обыскивает университет. Все ищут меня, а я просто хочу исчезнуть. Ран сел на пол у кровати, облокотившись спиной о стену, и долго не шевелился. Он не задавал больше ни одного вопроса. Просто был рядом. А я лежала, глядя в потолок, и понимала, что если сейчас за дверью появится Энзо — я не выдержу. Потому что, несмотря на всё, именно он был единственным, кто действительно знал правду обо мне. И, может быть, именно из-за этого я прячусь не от кланов, не от Миреллы, не от Рана, а от него. *** Ночь тянулась бесконечно. Ран ушёл около полуночи, тихо, почти неслышно, только коротко бросил: — Мне нужно вернуться, иначе заподозрят. Я буду рядом, если что. И исчез. Дверь за ним мягко захлопнулась, и комната сразу стала чужой, как будто с его уходом в ней пропал последний остаток тепла. Я осталась одна. С собой, с тишиной и правдой, которая вгрызалась в кожу. Сон не приходил. Я лежала, укутавшись в одеяло, будто в спасательный круг, и смотрела в потолок, слушая, как за стеной иногда кто-то смеётся, кто-то шепчется, кто-то живёт обычной студенческой ночью. Я завидовала им. Завидовала тем, кто не знал, что такое рухнувшая жизнь. В голове всплывали воспоминания, детство, в котором всё казалось правильным. Папа — тот самый, кто, оказывается, не папа — учил меня кататься на велосипеде, бегал за мной по парку, смеялся, когда я падала в траву. Его тёплые ладони, запах кофе и парфюма. А мама... мама была моей вселенной. Её мягкие пальцы, всегда в краске, её поцелуи в лоб, привычные слова о том, как мы похожи. И я ведь действительно похожа на неё — волосы, глаза, форма губ, даже привычка морщить нос, когда думаю. Как это возможно, если мы не родные? Если вся моя жизнь была театром? Я закрыла глаза, но за веками ничего не было — только белый шум. Мысли путались, выстраивая цепочку из вопросов, на которые никто не даст ответа. Почему они не сказали? Почему решили, что я не должна знать? Почему позволили мне жить во лжи? К горлу подкатил ком, я сжала одеяло, будто в нём можно было спрятаться. Мне хотелось выбросить себя из этого тела, потому что оно вдруг стало чужим. В нём текла кровь, о которой я не знала, и это пугало. Меня била дрожь, будто внутри жили тысячи муравьёв. В груди жгло. Казалось, что сердце теперь принадлежит не мне. Я переворачивалась, садилась, снова ложилась, зарывалась лицом в подушку. В голове снова и снова звучали слова из записи: «Ари — твоя дочь». И тишина после. Та самая тишина, где рушатся миры. Когда первые лучи солнца пробились через жалюзи, я поняла, что не сомкнула глаз ни на секунду. Всё тело ломило, веки опухли от слёз, губы пересохли. Я чувствовала себя будто после падения с огромной высоты, когда не можешь понять, жив ли. И именно в этот момент дверь распахнулась. Ран. Бледный, взъерошенный, с глазами, полными тревоги. — Ари... — он перевёл дыхание, будто бежал сюда. — Там... Я поднялась, одеяло сползло с плеч. — Что там? Он шагнул ближе, сжал ладонями виски, как будто пытался подобрать слова, и всё же выдохнул быстро. — Там твоя семья. Мир остановился. — Что? — Твои папа и мама. Они приехали, — сказал он, глядя прямо в глаза. — И кажется... мисс Тиара в панике. Я не сразу поняла, кого он назвал мисс Тиара. Это была мама.  Я вцепилась пальцами в край одеяла, чувствуя, как холод пробежал по спине. — Они здесь? — выдохнула я. Ран кивнул. — Да. Уже на территории. Они говорят с Деметрой. Энзо и Роза где-то рядом, всех зовут в холл. Меня словно ударило током. Всё внутри оборвалось — дыхание, пульс, мысли. Моя семья... приехала. Только теперь я не знала, кто из них действительно моя. Ран потянулся, будто хотел коснуться моего плеча, но я отстранилась. Мне нужно было хотя бы немного воздуха, иначе я бы задохнулась. Я встала, медленно, неуверенно, как человек, который впервые учится ходить. Ноги дрожали, сердце билось так, что я слышала его в ушах. — Ари, — тихо сказал Ран. — Может, не выходи пока. Дай им время. — Нет, — прошептала я, глядя в пол. — Я должна. Я не знала, что скажу, не знала, как посмотрю им в глаза. Но знала одно — если сейчас спрячусь, то никогда уже не найду в себе силы подняться. Страх стоял комом в груди, такой плотный, что казалось, я могу его потрогать. Я не знала, чего боюсь больше, увидеть их или увидеть его. Энзо. Я вышла из комнаты. Просто открыла дверь и шагнула наружу, даже не успев обдумать, куда иду. Воздух ударил в лицо, и только теперь я поняла, насколько дрожали руки. Коридор был полон студентов, кто-то торопился на пары, кто-то стоял у автоматов с кофе, а кто-то просто болтал с друзьями — обычное утро в университете, только для меня оно стало началом конца. Они оборачивались. Каждый взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. Кто-то узнавал, кто-то просто задерживал внимание на девушке с заплаканными глазами, растрёпанными кудрями и видом человека, который едва держится на ногах. Я слышала шёпот, как будто всё здание дышало этой тревогой. Кто-то шепнул моё имя. Кто-то сказал: «нашлась». Я шла, как во сне, ступая по холодному полу босыми мыслями, не чувствуя ни ног, ни веса тела. Каждая секунда казалась вечностью, и чем ближе становился поворот к холлу, тем сильнее стягивало грудь. Когда я вошла, время остановилось. Сначала я увидела Розу. Она стояла чуть в стороне, и когда её взгляд встретился с моим, её губы дрогнули, будто она выдохнула то, что сдерживала все эти дни. На её лице смешались облегчение, тревога и усталость. Роза шагнула вперёд, но остановилась. Дальше я заметила Деметру и тетю. Мирелла стояла рядом с ней, и, хотя её глаза видели мало, казалось, она ощущала всё происходящее каждой клеткой. На лице было что-то большее, чем растерянность — будто боль за всех сразу. Дядя Невио стоял позади, сжимая челюсть, и, кажется, ему приходилось сдерживать себя, чтобы не разнести всё вокруг. Его взгляд прожигал — смесь злости, тревоги и бессилия. Даже он, человек, который умел держать лицо в любой ситуации, сейчас выглядел так, будто ему вырвали почву из-под ног. Но я их всех перестала видеть, как только пространство между ними разошлось, и я увидела их. Маму. И папу. Мама была разбита. Настоящая тень самой себя. Красные глаза, распухшие от слёз, бледная кожа, дрожащие губы, руки, что не находили себе места. Она выглядела так, будто с неё сорвали всю броню, и осталась только живая боль. А папа — человек, которого я привыкла видеть спокойным, собранным, точным, сдержанным до безупречности, стоял передо мной, и впервые я увидела его взволнованным. Его волосы растрёпаны, лицо напряжено, в глазах пульсировала тревога, от которой сердце начало биться чаще. Мир вокруг будто потерял цвет. Только они посреди холла, в центре моей новой, чужой жизни. Я не выдержала. Ноги подкосились, и я чуть не упала, если бы не шагнула вперёд. Потом ещё шаг. Ещё. И вдруг сорвалась с места, побежала, слёзы застилали глаза, дыхание сбилось, но я не остановилась. — Мама! — вырвалось из груди, сорвавшись в крик. Она подалась вперёд, будто всё это время ждала именно этого зова. Мы столкнулись посреди холла, как два потерянных человека, нашедших друг друга в аду. Мамины руки дрожали, когда она обняла меня, прижимая так крепко, будто боялась, что я снова исчезну. Её запах краски, кофе, жасмина — вернулся в мою жизнь, и я всхлипнула, уткнувшись носом в её плечо. Она рыдала. По-настоящему, громко, некрасиво, с надрывом. — Мой маленький зайчик, — шептала сквозь слёзы. — Моя милая, Господи, как же я боялась... Я не могла ответить. Только кивала, глотая воздух, не понимая, что сильнее — любовь или боль. Папа подошёл почти сразу. Он не сказал ни слова — просто обнял нас обеих, заключив в свой крепкий, тёплый, но такой дрожащий от волнения захват. Его ладонь легла мне на затылок, и я услышала, как он выдохнул. Медленно, тяжело, будто сбрасывал с себя целую жизнь страха. — Sei il mio cuore, Arianna, — прошептал он на итальянском, прижимая меня к себе. — Ti ho quasi perso... Il mio cuore. (Ты — моё сердце, Арианна. Я почти потерял своё сердце.) И эти слова разорвали меня окончательно. Потому что сердце действительно было его. Всю жизнь. Но я уже не знала, кто он мне. Я зарылась лицом в его грудь, чувствуя, как дрожат его пальцы, как мама рыдает рядом, как вокруг кто-то переговаривается, а кто-то отводит взгляд. Мир сузился до наших трёх тел, сцепленных в одной точке. И всё же, сквозь это тепло, сквозь этот миг, в котором я так долго нуждалась, я чувствовала, как внутри растёт паника. Теперь я знаю. Они знают, что я знаю. И назад дороги нет. Мирелла отвела взгляд, Деметра молча кивнула Невио, а он всё ещё стоял, не вмешиваясь. И в этом молчании было всё — страх, осознание, конец. А я стояла между ними, запутавшись в объятиях двух самых дорогих людей, которые больше не могли быть моими так, как раньше. И впервые в жизни я почувствовала, что понятие «семья» может быть болью.