За стеклом

Новый город. Новые люди. Новая эра.

Зачем тратить половину жизни на исправление ошибок, когда можно просто их не допускать?

Надпись на железной табличке перед входом в ЦПН

Первое правило выживания в этом месте: не подходить близко к границе.

Его нельзя прочесть ни на одном из доступных сайтов, оно не вывешено на доске объявлений возле ЦПН и не прописано ни в одном официальном источнике.

По сути, Вита придумала его для себя сама. Но удивительно то, что именно его она так старательно соблюдает, обходя Стекло за несколько сотен метров, если её путь вдруг лежит этой дорогой. Такое, увы, случается часто, поскольку её дом расположен почти на окраине.

Но ей кажется, что если она остановится и взглянет на мир за Стеклом, то непременно сойдёт здесь с ума.

Вите восемнадцать. Она принадлежит к числу первых детей, которые родились уже здесь, в этом новом городе. Все кураторы постоянно твердят о том, что на это поколение возложены большие надежды. Поколение первых "чистых" людей, людей с идеальной жизнью, безупречным прошлым и не менее безупречным будущим. Но Вите кажется, что она совершенно не годится на эту роль.

Согласно избитым истинам, всё познаётся в сравнении, а цель достигается методом бесчисленных проб и ошибок. И, разумеется, не могло не найтись человека, который бы всерьез задумался о том, чтобы избежать всего этого. Возможно, он полагал, будто бы равенство принесет людям покой и мир, а чёткие инструкции и преобразования окружающего мира помогут улучшить качества жизни. У него вполне могли быть самые благие намерения.

Но что стоит человечеству извратить до невозможности любые благородные побуждения?

  Этот город всегда напоминал Вите огромный аквариум, а все его жители - маленьких рыбок, которые могут разве что плавать от одного края к другому и терпеливо ждать, когда их покормят. Впрочем, пожалуй, даже у тех было бы больше свободы и меньше правил, которые каждый должен соблюдать в обязательном порядке, если не хотят оказаться в изоляторе, по ту сторону Стекла или и того хуже. Хотя, с другой стороны, что может быть хуже того, что происходит здесь?

Белый, белый, белый. Единственный цвет, который имеет здесь право на существование. Его так много, что, когда Вита выходит на улицу в солнечный день, она щурится и пытается стереть слёзы, невольно выступающие на глаза. Будь её воля, на каждом здании, на каждом предмете она бы поставила огромную кляксу черного, синего, красного или какого-нибудь другого цвета. Во всяком случаи, тогда бы она могла отличать свой дом от дома соседей, от дома Марсель через две улицы, от любого другого жилого здания.

Всё одинаково, всё на один манер. Со стороны может показаться, будто у архитекторов не хватило воображения и они, взяв огромный ксерокс, просто скопировали образцы домов, маленьких магазинчиков и общественных мест несколько тысяч раз. Отличать друг от друга дома возможно лишь по небольшим золотым табличкам с номером и фамилией семьи, которая здесь проживает.

Жителей здесь немного. Насколько Вите  известно, когда город был только-только построен и окружён Стеклом со всех сторон, было отобрано восемь тысяч человек, которые, по словам ученых, были пригодны для такого эксперимента. Сейчас их чуть больше двенадцати. Об этом не говорят вслух, но очевидно, что люди боятся заводить детей из страха, что их ребенок может родиться бракованным и не подойти под жестокие рамки.

Ей самой слова "пригодны" и "бракованным" до сих пор кажется непривычным, с трудом укладывающимся в голове рядом со словом "человек". Так ведь говорят о вещах, о деталях большого механизма... Впрочем, многим ли они от всего этого отличаются?

Дважды в год каждый житель обязан проходить медицинский осмотр, вне зависимости от его возраста, пола, места работы и прочих факторов. Для Виты он всегда является самой настоящей пыткой. Люди в белых халатах с отсутствующим выражением лица измеряют рост, вес, проверяют зрение и слух, наличие кишечных заболеваний, отправляют на рентген, делают кардиограмму и после всего этого прикладывают какую-то пластиковую карточку к металлическому браслету на левом запястье, который отзывается тихим писком, сообщая о том, что медицинский осмотр успешно пройден и человек может продолжать своё существование.

Да, именно существование. Потому что жизнью всё это можно назвать лишь с очень большой натяжкой.

У Виты паршивое зрение: оно находится на том этапе, когда читать или смотреть немногочисленные разрешённые фильмы без вспомогательных средств крайне затруднительно, как бы она не старалась. Иногда девушка задумывается о том, что если бы её мать не стояла у истоков всего этого проекта, то она оказалась бы за Стеклом живой или мертвой ещё семь лет назад, когда она только начала ощущать, что стала видеть хуже. Но для неё было сделано одно из редких исключений.

Дважды в месяц ей приходится  ходить к ЦПН, где безликая медсестра в белом халате неизменно выдавала ей небольшую коробочку, в очередной раз напоминая, что она должна держать всё происходящее в строжайшем секрете. В первую очередь, ради самой себя.

ЦПН, или центр помощи населению - огромное десятиэтажное здание c зеркальными стенами, единственное особенное здание в этом городе. Насколько было известно девушке, на верхних этажах располагаются апартаменты создателей и, по совместительству, правителей этого города, а внизу - склады с продовольствием, оборудованные медицинские кабинеты, изолятор, специальные классы для лекций и просветительских бесед, лаборатории, фабрики и теплицы. Всё, что необходимо, в одной изящной упаковке. Однако, несмотря на то, что об этом месте говорили с пафосом и гордостью, на девушку этот молчаливый гигант всегда нагонял только ужас и почему-то невероятную тоску.

Вите каждый раз, когда она приходит туда и слышит одно и тоже в тысячный раз, в ответ на эти слова хотелось сказать, что лучше бы её сразу убили, потому что всё то, что происходит здесь - это что-то совсем неправильное, нелогичное, хотя все здесь в один голос утверждают обратное.

Она молчит. О её походах в центр помощи населению из семьи знает только мать, которая всё это и устроила. Ещё знает Марсель. И, хотя делиться таким секретом опасно, Вита верит, что она уж точно никому не расскажет.

Марсель - её лучшая и единственная подруга здесь. Нет, в числе сотен правил и запретов нельзя найти то, что накладывает вето на подобного рода отношения между людьми. Но найти себе друзей Вите не удавалось очень долгое время, несмотря на то, что ей довольно часто приходилось быть в компании людей своего возраста.

Нет запрета и на любовь, но разве может прийти к тебе это чувство, если все вокруг такие тошнотворно одинаковые, обычные, стандартные?

Их всех собирали, чтобы они вместе проходили медицинский отбор, слушали какие-то объявления, иногда Вита натыкалась на них в коридорах ЦПН, когда приходила на консультацию.

Вот только общаться с ними она не могла. Они все виделись ей до безумия одинаковыми, особенно, когда она снимала линзы. Безликими, сделанными под копирку, как и дома, как и мебель в них, как и всё остальное.

Девушки - все поголовно с короткими светлыми волосами. Вита знала, что такого добились, когда отобрали для города-эксперимента исключительно светловолосых и в конце концов вывели гены всех остальных цветов.  На её одногодках всегда можно видеть узкие белые платья, либо блузы с длинными рукавами и юбки того же цвета. Иллюзия выбора.

Парни - тоже светловолосые, в брюках и рубашках, некоторые носили прилагающиеся к этому комплекту пиджаки.

По сути, различать всех можно было лишь по цвету глаз. С ним создатели этого города ничего не смогли сделать и в итоге оставили всё, как есть. Но даже это не спасало положения: глаза у всех Вите казались какими-то безжизненными, равнодушными, пустыми. Люди, выведенные искусственно, как цыплята из инкубатора. Бездушные люди. Мёртвые люди.

С Витой  всё тоже самое. Светлые волосы, одежда, которую она получает ЦПН, бледная кожа, которой никогда не касался живой солнечный свет. Только те лучи, что пропускал через себя купол, накрывающий город. Она боялась подолгу вглядываться в своё отражение, чтобы не увидеть и в своих глазах эту пугающую пустоту.

Марсель не такая. Она ...слишком живая, слишком настоящая для этого места. Она умеет как-то по-особенному улыбаться, и это не вызывает отвращение, не напоминает жуткую гримасу, как у других жителей этого города. Её движения, её походка и манера общения - всё это, пожалуй, и заставило Виту однажды обратить внимание на эту девушку, выделить её из сотни одинаковых лиц. Даже цвет её волос на тон темнее, чем у всех остальных, что в такой утопии белого просто невозможно не заметить.

Марсель  старше её на четыре года, а по факту - их разделяла целая эпоха. Она появилась на свет за Стеклом, в мире, о котором сейчас говорят тут, употребляя лишь эпитеты "грязный", "порочный",  "несовершенный" и "неправильный".

Её, как и Виты, тоже не должно здесь быть. Слухи, которые не в силах уничтожить даже самый жестокий контроль, утверждали, что для эксперимента изначально были отобраны исключительно взрослые, мол, неокрепший детский ум может не выдержать таких перемен и произойдёт сбой. Однако мать Марсель не пожелала оставлять своего ребёнка, тем более, что она растила его одна и, вместо того, чтобы отказаться самой от участия во всём этом, взяла дочь с собой. Она рассчитывала на  то, что первое время будет скрывать её, скажем, в подвале, а потом просто каким-то образом подделает её данные о рождении.

Обман раскрылся. Слишком быстро и слишком просто, буквально спустя несколько недель, когда её заподозрили в том, что она берёт продуктов больше, чем полагается одному взрослому человеку. Но, как ни странно, историю замяли.  Быть может, организаторы до такой степени отказывались признавать то, что, стремясь к идеальной жизни, упустили столь досадный промах, что решили не предавать его огласке.  В её браслете год рождения был сдвинут на четыре вперёд, превратив её в ровесницу Виты.

Марсель помнит прежний мир, хоть и подсознательно, и, наверное, поэтому девушка слышит от неё то, о чём никогда не говорил никто другой. За это она часто попадала в изолятор: здание-пристройку к ЦНП, где держат тех, кто физически или морально отличается от остальных. Если же исправить их не удаётся... Об этом ничего не известно. Говорят, что их выбрасывают за Стекло, словно ненужный мусор, или же сразу лишают их жизни, вводя им смертельную дозу какого-то препарата.  Вите кажется, что второе, возможно, даже более милосердно: разве выживет тепличный цветок за пределами своей клетки?

С тех пор, как Марсель пришлось десять часов выслушивать, что разные цвета одежды, о которых она так громко говорила, рождают войны и конфликты, как и любое различие, ей приходится быть более осторожной. Говорить об этом тише, украдкой, но не замолчать насовсем. Разве есть на свете сила, способная перекрыть путь источнику воды, бьющему ключом из-под земли, раз он так настойчиво желает свободы?

Когда они вместе прогуливаются до ЦПН, Марсель рассказывает ей о дожде, о том, что однажды её напугал стук, а мама объяснила, что это просто капли воды с силой ударяются о подоконник и бояться не стоит.

Вита не уверена, что всё это было на самом деле. Разве можно так явно помнить то, что с тобой происходило в раннем детстве? Но она не спорит с подругой. Сама она никогда не видела дождь, как не видела и грозы, и снега, и града.  Не чувствовала запаха сырости, холода или жары.

Марсель говорит, что каждые три месяца сезон меняется: за летом приходит осень, потом зима, весна и снова лето. Здесь, за Стеклом, температура не меняется на протяжении целого года: её стабильность поддерживают, и термометр на всех домах давно застыл на отметки двадцати одного градуса тепла.

Зима сейчас или лето - понять невозможно. В этом новом городе как будто встало само время, хотя большие электронные часы на фасаде ЦПН исправно обновляют данные каждую минуту.

Погодные явления не внесены в список запретных тем, в отличие от многих книг, фильмов и всего того, что напоминало бы людям о прежней, якобы неправильной и страшной жизни. Люди забыли о них сами. Как-то Вита, интереса ради, спросила у одного мальчика, который стоял перед ней в очереди за получением продуктов, знает ли он, что такое дождь, и получила в ответ полный недоумения и растерянности взгляд.

Марсель всё уговаривает её подойти к Стеклу и посмотреть. Быть может, если им повезёт, они увидят снег, который напоминает собой маленькие узорчатые платочки, медленно летящие с неба.

Вита так же упорно продолжает отказываться, помня о своём правиле, которое она уже нарушила однажды, о чём продолжает жалеть.

Стекло никто не охраняет. Говорят, оно сделано из такого материала, что его не пробьёт и атомная бомба. Когда-то давно какой-то сумасшедший пытался разбить его, изо всех сил колотя по нему молотком, но был быстро остановлен и задержан. Наверное, он, как и Вита, был одним из немногих, кто считал, что худшая пытка - показывать заключённым волю. Уж лучше вместо Стекла был бы какой-нибудь непрозрачный купол или глухая кирпичная стена.

Растений, кроме тех, что употребляют в пищу, в городе нет, кислород поступает из прорытых подземных шахт, водой их снабжает подземный источник, а скот, насколько ей известно, разводят, при этом пичкая его всевозможными препаратами для набора веса и ускорения роста.

Это случилось четыре года назад. Девушка оказалась так близко к Стеклу как раз в тот момент, когда рабочие оборудовали что-то вроде водокачки. Она отбилась от экскурсии, потому что вынула из уха наушник, в котором прохладный женский голос увлечённо вещал о том, сколь далеко продвинулся их город в совершенствовании условий для жизни, и не услышала, куда нужно было идти.

Вита заплутала среди одинаковых белых фигур, едва не упав в вырытый котлован, и сама не заметила, как буквально носом упёрлась в Стекло, мимо которого невозмутимо проходили люди, один за другим, не останавливаясь и даже не задерживая на нём взгляда.

А она всмотрелась. По ту сторону раскинулась дорога, непривычная для её взгляда. Непривычно грязная, с ухабами и ямами. Девушке невольно вспомнился тот идеально ровный асфальт, на котором она сама стояла прямо сейчас, альтернативы которому в городе просто не было, и это заставило её ещё сильнее вжаться носом в холодную и гладкую поверхность.

Выходит, можно самим протаптывать себе дорогу, а не слепо идти по тому пути, что уже был кем-то заботливо для тебя заготовлен. И это не убьёт, не покалечит тебя.  Это сделает тебя сильнее.

Ей всю жизнь внушали, что изъянов в человеческой жизни быть не должно, что они лишь осложняют её. Но Виту никто не предупреждал о том, что это будет выглядеть так неожиданно правильно, притягательно для неё.  Не страшно. Не отвратительно. Не ужасающе. Девушка не чувствовала ничего, что должна была бы.

Растения, непривычно высокие, касающиеся своими ветками Стекла, с зелёными, красными и жёлтыми листьями. Причудливые, изогнутые и оттого кажущиеся чем-то невероятным, невероятным и красивым. Вита догадывалась, что это именно они, она как-то наткнулась на смазанную картинку, на которой было изображено что-то подобное. Марсель только потом рассказала, что они зовутся деревьями, а растут так высоко, потому что они не упираются головой в купол, стоит им выпрямиться. Они свободны.

Но больше всего её поразило не природа по ту сторону Стекла, не её неправильность, дефектность и отсутствие желания перестать на всё это смотреть. Больше всего её поразил маленький мальчик, бежавший по этой дороге, который вдруг заметил её и, помахав ей рукой, остановился и подошёл ближе.

Вита махнула ему в ответ, не переставая рассматривать его немигающим взглядом. У него были тёмные-тёмные волосы, взъерошенные, растрёпанные, живые глаза, которые с любопытством изучали незнакомку. Он не казался уродливым. Он казался настоящим. Подлинником среди безыскусных копий.

Он был одет совершенно по-другому: на нём была какая-то странная высокая обувь, а на ней - прилипшие кусочки чего-то коричневого. Грязь. Это слово употреблялось через предложение, когда речь заходила о внешнем мире. Но, быть может, дело не в ней, а в людях, которые просто её испугались, в отличие от этого малыша.

На нём были штаны чёрного цвета. Здесь, по другую сторону Стекла, его бы заставили отрабатывать пять часов на благо общества, если бы он посадил на своих идеальных белых брюках хотя бы маленькую кляксу.

Ещё на нём был пиджак. Но тоже какой-то странный. Марсель говорила, что они зовутся курточками и люди по ту сторону носят их, когда им становится холодно.

Холодно. Это слово было для Виты пустым звуком. Человек никогда не верит в то, что не видел своими глазами.

- Привет! - голос мальчика прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. Наверное, всё дело было в Стекле. А может, что-то заглохло в голове самой девушки, которая даже отпрянула от стекла, сделав шаг назад и явно испугавшись.

- Почему ты... в  этой большой банке? - в свою очередь, сделав несколько шагов вперёд, мальчик подошёл к Стеклу, прикоснувшись к нему пальцем, а потом несколько раз несильно ударив по ней кулачком.

Банка. Аквариум. Решётка. Стена. Для него можно подобрать какое угодно название, но только не то, что было выбрано для него создателями. Они постоянно твердят о том, что Стекло - это безмолвный охранник города, который защищает горожан от всех ужасов внешнего мира. От грязи, от смертельных болезней, от неблагоприятных воздействий температуры и окружающей среды в целом. Оно сделано прозрачным нарочно - якобы, чтобы жители сами могли убедиться в том, от чего они отгорожены.

Их сознание изувечено до такой степени, что они не почувствуют влечения к настоящему миру, оттолкнут его добровольно. Наверное, именно это они имели в виду.

Стекло. Это слово везде, во всех официальных источниках написано с большой буквы. Словно это имя какого-то уважаемого человека или божества, что бескорыстно сторожит их от опасностей внешнего мира. Если ты вдруг увидишь, что кто-нибудь, скажем, в немногочисленных книгах напишет его иначе, то ты должен подать на автора жалобу в ЦНП и его приговорят, как минимум, к двадцати часам общественных работ на благо нового мира. А если не сделаешь этого, то разделишь его участь. Скорее всего.

Растерявшись и окончательно смутившись, девушка уже открыла рот, намереваясь ему что-то ответить, но тут раздался едва слышный женский окрик:

- Витя, отойди от неё!

Девушке даже на секунду показалось, будто зовут её саму, и она, вздрогнув, обернулась, но на неё никто не обращал внимание. Рабочие медленно и методично продолжали раскапывать землю, раскладывая остатки по тошнотворно идеальным кучкам. Люди шли мимо, глядя прямо перед собой, в пустоту. Никто не обращал на неё внимания.

Голос, как оказалось, принадлежал женщине, стоявшей вдалеке. Вита до сих пор не может припомнить, как выглядела она, какая была на ней одежда, но в её память раз и навсегда врезался презрительный взгляд. Эта женщина смотрела на неё, как люди здесь смотрят на внешний мир его обитателей: грязных, горбатых, в очках и костылями, с растрёпанными волосами, в мятой одежде.

Для них же уродами были такие, как Вита: одинаковые, безликие, с плоскими мечтами и фантазиями, живущие, как скот в загоне, что послушно следует указаниям своим хозяев, ест, что дают, гуляет, если ему позволяют, и не задаёт лишних вопросов.

И увидеть другую сторону для девушки, пожалуй, было тяжелее всего.

Витя. Такое имя, наверное, носил один из первых здешних обитателей, что после смерти был кремирован и помещён в урне на одну из полочек огромной стены - компактного заменителя полноценного кладбища. У каждого здешнего жителя это единственное, что может быть уникального. И то потому, что оно, как и браслет на запястье, служит особым кодом для человека, как клеймо на животном. Одно имя в одни руки. Проблема в том, что когда у людей закончились идеи, новых детей города за Стеклом стали звать совершенно странно, безумно, непривычно.

Вита. Ви-та. Стоило девушке мысленно произнести своё имя больше двух раз, оно превращалось в бессмысленный набор звуков. Ей иногда казалось, что оно было выбрано для неё путём случайного соединения слогов, хотя вопрос об имени - единственное, где у здешних людей есть хоть какое-нибудь право выбора.

Что оно означает? Почему именно Вита? Марсель говорит, что там, за Стеклом, имя для ребёнка выбирают осознанно: его могут назвать в честь какого-нибудь героя, знаменитого родственника или же просто потому, что оно означает что-нибудь очень хорошее.

Велика ли будет беда, если в одном городе вдруг окажется десять тысяч Маш, Никит или Полин?  Если это имя особенное для тебя самого, то какая разница, что на этот счёт будут думать все остальные?

Марсель говорит, что однажды нашла в горе бумаг, которые её мать велела сжечь, своё свидетельство о рождении. Бумажное, не электронное. По ту сторону Стекла люди не носят браслетов, которые раздражающе пищат, стоит кому-нибудь забыть пройти обязательное обследование или отметиться в ЦПН на каком-то собрании.

Марсель говорит, что там стоит имя. Не то, которое она носит сейчас, данное ей при рождении в мире по другую сторону Стекла.

Алиса.

В то время, как все прочие имена ощущались на языке так, словно ты пробуешь на вкус наждачную бумагу, это имя срывалось с губ удивительно легко. Не нужно было прилагать больших усилий, чтобы запомнить его, оно как-то сразу врезалось в память и ещё долго звучало в голове гулким эхом.

Свидетельство пришлось сжечь в первую очередь. Мать Марсель застукала её, когда та стояла как заворожённая, вглядываясь в этот помятый клочок бумаги так, словно нашла настоящее сокровище, заставила её саму чиркнуть зажигалкой и десять раз повторить то, что она забудет о том, что там прочла и никому не расскажет.

Можно сжечь бумагу, но как выжечь слово из собственной головы?

- Пойдём, трусиха,  - подруга вытаскивает Виту из её размышлений и, больно схватив за запястье, уверенно тащит её к окраине города. К границе, чтобы подойти к Стеклу и, возможно,  если им повезёт, увидеть падающие с неба узорные платочки.

Девушка возражает, но Марсель явно не слушает её. Она смелее. Наверное, если бы у неё была какая-нибудь мощная бомба, то она, не раздумывая бросила бы её прямо в Стекло.  У Виты на такое никогда не хватило бы моральных сил, хотя и её не устраивает нынешнее положение дел.

Когда до Стекла остаются считанные шаги, Вита от души надеется, что этого снега там нет и, увидев это, они тут же повернут обратно. Ей не хочется смотреть туда. Это самая жестокая пытка, какую только можно было придумать для людей, в  которых ещё теплится какой-то огонёк.

Снега и вправду нет. Марсель разочарованно хмыкает и что-то бурчит, а Вита, сама того не замечая, делает несколько шагов вперёд.

Прошло четыре года с тех пор, как она смотрела на мир за Стеклом, и за это время кое-что изменилось. Глазами девушка находит знакомую дорогу, которая, правда, теперь кажется ей несколько ровнее, чем была прежде. Деревьев больше нет - судя по всему, люди по ту сторону решили от них избавиться, так как на их месте осталась лишь малая часть основания их больших стволов.

И есть ещё кое-что.  Решётка. Большая железная решётка, которая протянулась по всему периметру Стекла.

Решётка. Люди, что живут там, намного честнее здешних: они даже не скрывают своего отношения. Они отгораживаются от них, как от чего-то опасного или неприятного. Вите тут же вспоминается взгляд, который бросила на неё мама мальчика, подбежавшего слишком близко к Стеклу, и она вдруг чувствует какое-то жжение в глазах.

Странно. Она не надевала сегодня линз.

Девушка подносит руки к глазам и протирает их, вдруг ощущая на коже влагу. Наверное, для кого-то слёзы - это естественное явление. Но здесь, за Стеклом, Вита ни разу не видела никого, кто плакал бы.

Сама она делала это только один раз в жизни, когда была совсем маленькая. Мама не успокаивала её, а лишь терпеливо объясняла, что слёзы - это то, чего никогда не должно быть в её жизни. У неё нет причин плакать, потому что она живёт в идеальном мире, мире без изъянов, без различий, которые могли бы привести к слезам.

Но вся прелесть этой вселенной, как видно, заключается именно в них. В ошибках, неудачах, ямах и неровных полосах. Те вещи, что не похожи на все остальные, становятся легендами. Люди, идущие против системы - гениями.  Пейзаж, что наполнен смазанными линиями и разными цветами - самой прекрасной картиной в мире.

Вите на секунду кажется, что она видит что-то ещё, и она несколько раз моргает. Иногда её слабые глаза подбрасывают ей видения, которые на поверку оказываются совсем не тем, чем представлялись. Но это не исчезает, как бы она не тёрла, должно быть, уже покрасневшие глаза.

Сделав ещё один шаг вперёд, девушка утыкается носом в холодную и скользкую поверхность. Нет, ей не мерещится. Она действительно видит это.

Она действительно видит на Стекле маленькую, совсем крохотную трещину.

Её рука поднимается, словно сама собой, и касается Стекла, чтобы ощутить пальцами эту неровность, чтобы понять, что это не галлюцинации.

В этот момент Вита верит в то, что ещё не всё потеряно.