Глава 39: Порочный круг

На пороге воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой крик. Ханси Флик стоял, не двигаясь, его пронзительный взгляд медленно, как сканер, скользил с полуобнажённого, застывшего Пау на бледное, перекошенное ужасом лицо дочери, укутанной в простыню. Воздух в прихожей вдруг стал ледяным.

— Папа, — голос Оливии прозвучал хрипло и несвязно. Она безуспешно пыталась стянуть покрывало повыше. — Я... мы не...

— Замолчи, — отрезал мужчина. Он смотрел не на дочь, а прямо на него. — Ты. Одевайся.

Кубарси, всё ещё пытаясь осознать масштаб катастрофы, машинально шагнул назад, чтобы дать ему пройти, но Ханси не двинулся с места. Он ждал.

Парень развернулся и, чувствуя жгучую неловкость, быстрыми шагами направился в гостиную, чтобы найти свою футболку. Его спина горела под ледяным взглядом Флика. Блондинка осталась стоять в дверном проёме, прижавшись к косяку и кусая губы.

Как только Пау, натянув футболку, вернулся в прихожую, Ханси коротким кивком указал на дверь в гостиную.

— Пойдёмте.

Флик прошёл к центру комнаты, повернулся и скрестил руки на груди.

— Объясните, — сказал он им. — Объясните, что, чёрт возьми, здесь происходит. И почему мой игрок, который ВЧЕРА лежал в палате от истощения, сегодня обнаруживается полуголым в квартире моей дочери?

Пау открыл рот, но Ханси резко поднял руку, останавливая его, и повернулся к Оливии, которая робко стояла у двери, всё ещё укутанная в простыню.

— А ты. Ты, которая отвечает за репутацию клуба, которая должна быть образцом профессионализма. Ты устраиваешь... это, — он с отвращением обвёл рукой комнату. — С тем, за чьё здоровье и карьеру я несу прямую ответственность. Ты в своём уме?

— Папа, это не... мы просто... — девушка пыталась найти слова.

— «Просто»? — Ханси фыркнул. — Нет ничего «просто», Оливия! Его анализы ещё даже не все готовы! Он должен отдыхать, а не... не заниматься ерундой! И даже если отбросить медицинскую сторону... — он снова перевёл леденящий взгляд на Пау. — Ты думал о последствиях? О том, что будет, если это вылезет наружу?

Кубарси нахмурился.

— Ханси, с вашего позволения, — его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Оливия — взрослая девушка. И я — взрослый парень. То, что происходит между нами...

— То, что происходит между вами, — перебил его Флик. — Перестаёт быть вашим личным делом в тот момент, когда это угрожает его карьере, её репутации и спокойствию этого клуба! Я не позволю, чтобы чья-то... минутная слабость, — он бросил взгляд, полный презрения, на смятую обивку дивана. — Испортила ваши жизни!

— Это не минутная слабость! — она сделала шаг вперёд. — И он здесь потому, что я этого хотела! Никто об этом даже не знает!

— Ты ничего не понимаешь! — крикнул на неё отец. — Ты играешь с огнём, Оливия! Этот мир... мир футбола... он сожрёт тебя и выплюнет, если дашь слабину! И он, — он ткнул пальцем в Пау. — Часть этого мира!

— Ты тоже его часть!

— Это другое!

Парень вздрогнул. Эти слова ударили в самое больное место — в его собственные ещё сырые страхи о будущем.

— Я люблю её, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза Ханси Флику.

В комнате повисла мёртвая тишина. Даже Оливия застыла с открытым ртом. Ханси медленно, очень медленно, опустил руку. Его лицо стало каменным, на котором не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на Пау, словно видя его впервые.

— Любит, — произнёс он, растягивая слово. Его глаза сейчас смотрели на дочь, словно она была незнакомкой. — Он... любит тебя.

Он сделал паузу, давая этим словам, этим диким, невозможным словам, повиснуть в воздухе.

— И ты, — продолжил он. — Ты мне об этом... ничего не сказала. Ни слова. Ни полслова.

— Всё было непонятно! Я и сама до конца не понимала, что происходит! Как я могла тебе что-то рассказывать?

Ханси фыркнул.

— Не понимала? Моя дочь, которая всегда на пять шагов впереди любого кризиса, «не понимала»? Не верю. Ты просто боялась моей реакции. Как всегда.

— Папа, это нечестно! — она сделала шаг вперёд, сжимая кулаки.

Ханси посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло странное выражение — не гнев, а глубочайшее, почти детское недоумение. Как будто он смотрел на сложный механизм, который внезапно начал работать по законам, которых нет в его чертежах. Он молча смерил её взглядом, потом Пау, затем снова её. Его плечи слегка опустились.

— Ладно, — произнёс он устало. — Я ухожу. Оливия, мы поговорим ещё.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, закрыв дверь за собой с громким щелчком.

Как только дверь закрылась, воздух в комнате не стал легче — он наполнился гудящим напряжением. Оливия резко повернулась к Пау. Её глаза, секунду назад полные слёз и протеста, теперь были сухими и свирепыми, как у загнанной в угол пантеры.

Кубарси инстинктивно поднял руки в умиротворяющем жесте.

— Лив, успокойся, всё...

— Не смей мне говорить «успокойся»! — она прошипела. — Я сейчас так зла, что могу оторвать тебе нос голыми руками, если ты будешь лезть ко мне со своими «успокойся»!

Он невольно поморщился и прикрыл ладонью свой нос, а потом, на всякий случай, и пах.

— Эй, полегче. Мы только что пережили наше первое испытание с родителем. Это почти как традиция у всех пар.

Но реакции не последовало.

— У нас же всё хорошо? — попробовал он снова неуверенно.

— Всё просто очаровательно, — нервно, с истерической ноткой, рассмеялась она.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и, с силой распахнув стеклянную дверь, вышла на балкон. Ночной ветер ворвался в комнату.

Парень остался стоять один посреди гостиной. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, а потом, почти на автомате, схватил свою спортивную сумку, валявшуюся у дивана. Делать тут больше было нечего. По крайней мере, сегодня.

***

В гостиной Гави царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Они сидели на огромном диване, но могли бы находиться на разных планетах. Элизабет, поджав под себя ноги, уставилась в пустой экран телевизора; её поза была неестественно прямой, а лицо — хмурым. Пабло откинулся в другом конце дивана, его взгляд был прикован к собственным рукам, сложенным на коленях.

И на этом фоне вселенского недоразумения, словно яркий, кричащий цветок на могильной плите, сидел Истон. Он расположился в кресле напротив, развалившись с королевской небрежностью, и сиял ослепительной, безупречной улыбкой, будто наблюдал за самым увлекательным спектаклем в своей жизни.

— Так, голубки мои, — начал он, сладко растягивая слова. — Я, признаться, так и знал, что вам будет чертовски сложно оторваться друг от друга даже после такого... э-э-э... разрыва. Но ваше синхронное надувание щёк — это уже даже для меня слишком.

Футболист, не отрывая взгляда от своих рук, закатил глаза с такой силой, что казалось, они вот-вот застрянут у него в черепе.

— Истон, будь добр, заткнись, — пробурчал он. — Не до твоих шуточек.

— Ой, простите-простите, — Ромеро приложил руку к груди с притворным раскаянием, но улыбка не покинула его лица. — Я, конечно, понимаю, вы заняты — копите пар для следующего взрыва. Просто, знаете ли, как сторонний наблюдатель... Мне стало скучно просто смотреть, как вы молча топите друг друга в этом море взаимных упрёков. Давайте уже, выплесните это. Или, может, хоть взглядами перестреляйтесь? А то атмосфера тут будто на похоронах кота, которого вы оба ненавидели.

— Ага, и кота зовут Истон. Между нами ничего не было, идиот.

Блондин рассмеялся — звонко, беззастенчиво и так, будто его «угроза» была лучшим комплиментом за день.

— О, я верю, верю! Такая платоническая, чистая любовь, что аж зубы сводит от умиления. Но раз уж вы оба здесь и оба так... напряжены, — он многозначительно обвёл их взглядом. — Я могу предложить гениальное, проверенное веками решение. Потрахайтесь. Серьёзно. Вложите всю эту накопленную ярость и обиду во что-то продуктивное. Я, кстати, даже не против посмотреть. Или присоединиться, если вам понадобится... ну, знаете, моральная поддержка. Или физическая.

Элизабет смотрела на него; её лицо выражало полное смущение.

Но Пабло не должен был этого заметить.

— И что ты вообще забыл в его квартире в такое время? Вы что, теперь подружились?

Гави тяжко вздохнул, потирая переносицу. Сценарий дня явно уходил куда-то совсем не туда.

— Не совсем. Скорее сообщники по расследованию, — проворчал он.

— О, это куда интереснее, чем просто дружба! — оживился Истон, потирая руки. — Рассказывай, рассказывай! Я обожаю, когда ты подтверждаешь, что я хорош.

— Какое ещё расследование? — насторожилась блондинка.

Пабло бросил короткий взгляд на Ромеро, который одобрительно кивнул, словно давая добро на раскрытие государственной тайны.

— Ладно. После всей истории со скандалами выяснилось, что это не просто сплетни. Кто-то целенаправленно и профессионально меня травил. Через контору «Ретро». Мы провели небольшое расследование.

Элизабет нахмурилась, слушая.

— Подожди, — перебила она, глядя то на Пабло, то на Истона. — Вы двое... провели расследование? Вместе? Ты, — она ткнула пальцем в Гавиру. — И он, — палец переместился на сияющего Ромеро? — Когда вы вообще успели... спеться? Вы же на ножах были!

— Обстоятельства, — сухо парировал Гави, всё ещё избегая её взгляда. — Когда тебя пытаются уничтожить, а все, кому ты, казалось бы, не безразличен, предпочитают либо сбежать, либо найти утешение в объятиях кого-то ещё, приходится искать помощь в самых неожиданных местах.

Удар пришёлся точно в цель. Элизабет помертвела, её губы сжались в тонкую белую линию.

— Эй, эй, эй! — вмешался Истон, поднимая руку. — Прекрати, Паблито. Не обижай мою подружку. Она и так сегодня похожа на котёнка, которого только что отлучили от сметаны. Лучше продолжай рассказывать, какой я, в конце концов, классный. Рисковал своей безупречной репутацией и прической ради тебя. Это куда продуктивнее.

— Ну да, — продолжил Пабло с лёгким сарказмом. — Истон в порыве альтруизма или от скуки решил проникнуть туда под видом клиента. Чтобы выяснить, кто стоит за заказом.

— И проник! — с гордостью заявил блондин. — С блеском, надо сказать. Правда, потом пришлось немного... импровизировать, чтобы выудить нужную информацию.

— «Импровизировать»? — Элизабет посмотрела на него с подозрением.

— Ну, знаешь, пригрозить, что мой папочка из правительства устроит им такую налоговую проверку, что они будут вспоминать её в кошмарах, — небрежно отмахнулся Истон. — В общем, сработало. Я нашёл папку. С твоим именем, — он кивнул на Пабло. — И там была строка «Заказчик».

Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь вниманием.

— И? — нетерпеливо спросила девушка.

Истон медленно выдохнул.

— И там было имя. То самое, из-за которого я пропал на несколько дней. Мне нужно было найти ещё информацию. Это имя меняет вообще всё.

— Ну?

Ромеро медленно вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный листок бумаги. Он развернул его, словно демонстрируя карту сокровищ, и положил на кофейный столик между ними.

На белом листе чётким, деловым шрифтом было напечатано три слова: Остин Белл Барнс.

Элизабет застыла. Её глаза, широко распахнувшись, пробежались по буквам, а потом мгновенно устремились на Истона. Весь её вид выражал не просто удивление, а леденящий, животный ужас. Цвет стремительно сбежал с её лица.

— И кто это?

— Ист, ты уверен? — девушка перебила Пабло.

— На девяносто девять и девять процентов, дорогая, — ответил он. — Перепроверял по всем доступным мне каналам. Это он.

Гави, наблюдавший за этой немой пантомимой, почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он видел панику в глазах Элизабет. Видел смертельную серьёзность Истона. Но имя для него ничего не значило.

— Так кто это, чёрт возьми, такой?

Элизабет не отвечала. Она сидела, словно парализованная, уставившись на листок. Казалось, она даже не слышит его.

— Расскажешь? — аккуратно спросил Истон.

Она медленно подняла на него взгляд. Её губы дрогнули прежде чем выдавить одну-единственную фразу:

— Мой... бывший.

Пабло откинулся на спинку дивана, будто от физического удара. Его мозг лихорадочно пытался обработать информацию.

— Твой... бывший? — он повторил медленно, не веря. — Тот самый... с которым ты была до меня? И он... что, решил меня уничтожить? Из-за чего? Из-за тебя?

Каждый вопрос звучал всё громче и яростнее. Ревность, которую он так тщательно подавлял всё это время, смешалась с новой, дикой злостью от осознания того, что его жизнь пытались сломать из-за какой-то старой забытой связи.

— Пабло, подожди... — начала Элизабет.

— Нет, ты подожди! Ты что, встречалась с каким-то... психопатом, который нанимает целые конторы, чтобы стереть меня с лица земли? И ты мне ничего об этом не сказала? Ни слова!

— Я не знала! — крикнула она в ответ. — Мы расстались давно! А когда встречалась, он точно не был связан с чем-то криминальным. Он был буквально самым обыкновенным американцем.

— Ну может, «самый обыкновенный» — это означает гребаный психопат!

Истон мягко вмешался, стараясь быть голосом разума. Ему даже не верилось, что среди них эта роль досталась именно ему.

— Пабло, — сказал он. — Поверь мне, я знал того типа. Остин был тем ещё мямлей и нытиком. Самое опасное, что он мог сделать за все годы их отношений — это вкинуть пару пассивно-агрессивных оскорблений, а потом пойти плакать в подушку. Я и сам удивился, когда увидел его имя на том листке. Но я уверен. И я не ошибаюсь. Проверял трижды.

Гави выдохнул. Он смотрел то на него, то на бледную Элизабет.

— Но тогда... как? — Пабло снова опустился на диван. — Как этот... этот Остин оказался связан с такой организацией? И зачем ему это?

— Вот это и есть главный вопрос, — кивнул Истон, его пальцы принялись барабанить по коленке. — Личность не сходится с действиями. Значит, либо мы ошибаемся насчёт его личности, либо...

— Либо он не действует один, — тихо закончила за него Элизабет. Она наконец подняла голову, в её глазах, помимо страха, загорелся знакомый Пабло огонёк. — Когда мы были на выпускном в Сан-Диего, я видела его.

— Что? — удивился Пабло.

— Я видела его. Он стоял вдалеке и смотрел на нас. На то, как мы танцевали.

Гави замер, переваривая эту информацию. Выпускной в Сан-Диего был несколько месяцев назад. Это было одно из их первых публичных появлений после начала официальных отношений. Яркое, счастливое воспоминание, которое теперь оказалось отравленным.

— И ты мне... почему ты мне об этом ни слова не сказала?

Элизабет сжалась, её пальцы вцепились в край дивана.

— Я не хотела тебя тревожить, — прошептала она. — Всё было так идеально... тот вечер, ты... Я подумала, что это мелочи, что он, может, просто из любопытства заглянул. Со мной в классе училось парочка его старых друзей. Решил, наверное, навести справки.

— «Навести справки»? — Пабло фыркнул. — Лиз, его «справки» в итоге обернулись попыткой сломать мне жизнь! Ты могла хотя бы намекнуть! Я бы был настороже!

— А что бы изменилось? — её голос сорвался. — Я и подумать не могла, что всё именно так обернётся. Я не хотела, чтобы этот... этот призрак из моего прошлого влез между нами и отравил то немногое хорошее, что у нас тогда было!

Истон наблюдал за ними, его лицо было задумчивым.

— Выпускной в Сан-Диего... — он провёл рукой по подбородку. — Это было до того, как на тебя, Пабло, обрушилась первая волна грязи?

Пабло кивнул, стараясь вспомнить хронологию.

— Да. Примерно за пару месяцев до первых публикаций.

— Значит, он не просто «наводил справки», — заключил Истон. — Он приехал, чтобы убедиться. Увидеть вас вместе. И, возможно, именно это и стало последней каплей, спусковым крючком. Увидел, что ты счастлива с другим, и... решил действовать.

— Чёрт возьми, — тихо выругался Пабло, проводя рукой по лицу.

— Что нам теперь делать? — спросила она.

Гави взглянул на неё. Её страх был настоящим. И её раскаяние — тоже. Его собственная злость ещё бушевала, но теперь она была направлена не на неё, а на того мудака, что стоял между ними и угрожал им обоим.

— Сначала — убедиться, что это действительно он и что он здесь, — сказал Пабло. — Истон, ты можешь выяснить, приезжал ли он в Испанию? Есть ли у него здесь знакомые, билеты, что угодно?

— Уже копаю, — кивнул Ромеро, доставая телефон. — Но нужно ещё сообщить твоему адвокату.

— Да, и мы,— Гави повернулся к Элизабет. — Мы тебя больше ни на секунду одну не оставим. Поняла? Никаких прогулок в одиночестве, никаких спонтанных вылазок. Ты либо со мной, либо с Истоном, либо под присмотром охраны.

— Пабло, это же...

— Это не обсуждается! — перебил он. — Ты сказала, что не знала, на что он способен. Теперь знаешь. И я не позволю ему даже близко подойти к тебе.

Элизабет хотела спорить, протестовать против такой тотальной опеки, но слова застряли у неё в горле. Потому что в глубине души она понимала, что он прав. А ещё потому, что под этим жёстким, почти диктаторским тоном скрывалось нечто, от чего у неё внутри всё сжалось и тут же сладко оттаяло. Это была забота. Настоящая, грубая, не знающая компромиссов. И в этом внезапном превращении из объекта его холодной обиды в объект этой яростной защиты был странный, горько-сладкий парадокс.

Он её отталкивал, потому что был зол. А теперь готов был поставить на кон всё, чтобы её оградить. Значит, ему всё ещё не всё равно. Значит, всё это — его молчание, его обида, его попытка держаться подальше — было не концом, а лишь ещё одним, ужасно искажённым проявлением того же чувства. От этой мысли по её коже пробежали мурашки, смешиваясь со страхом от новой опасности.

***

Звук ударил по ушам, под которыми содрогались даже стаканы на барной стойке. Свет в клубе был раздроблен на тысячи осколков: слепящие стробоскопы выхватывали из темноты мелькающие тела на танцполе, неоновые синие и розовые отсветы скользили по потолку и лицам. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, пота и сладковатого дыма. Педри сидел у барной стойки, его спина была напряжена, а пальцы сжимали бокал с тёмно-янтарным виски так крепко, что казалось, стекло вот-вот треснет.

Жуао протиснулся сквозь толпу; его улыбка была широкой и непринуждённой, контрастируя с каменным лицом Педри. Он опустился на соседний барный стул.

— Честно, не ожидал, что ты меня позовёшь! — крикнул он, наклоняясь, чтобы перекричать какофонию битов. — Особенно в такое место! Думал, ты больше по пабам с видом на поле.

Гонсалес лишь поднял бокал в слабом, ничего не значащем жесте.

— Да, иногда... нужно расслабиться. Выпустить пар.

Феликс заказал себе что-то зелёное и мятное, кивая в такт музыке.

— Круто, что твоя девушка не против таких развлечений, — продолжил он, ободряюще похлопав брюнета по плечу. — Была бы она у меня, точно устроила бы сцену ревности, узнав, что я в клубе без неё.

Педри нахмурился. Он не ответил, а просто поднёс бокал к губам и залпом осушил его, ощущая, как обжигающая жидкость прокладывает огненную дорогу к желудку. Поставив стакан на стойку с глухим стуком, он медленно повернулся к Жуао.

— Она не в курсе, — пришел к выводу португалец. Его улыбка медленно сползла. — Я думал, ты не из тех, кто обманывает своих девушек. Особенно такую, как Габи.

Гонсалес с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и гнев.

— А я и не из тех, — прозвучало резко. Он посмотрел прямо на Жуао. — Я не врал. Она просто не в курсе, что я здесь. И не будет. Это... мои проблемы. Мне нужно было вырваться. Просто подышать другим воздухом.

Он отвернулся, поймав взгляд бармена, и жестом показал на свой пустой бокал. Жест был требовательным, почти отчаянным. Всё его существо излучало такое внутреннее напряжение, такую боль, что даже в этом безумном, забывшем себя месте оно ощущалось как ледяное пятно в центре огненного вихря. Жуао молча наблюдал за ним. Он понял, что это не просто «выпустить пар». Это было бегство.

— Эй, — наконец сказал тот, отодвигая свой нетронутый коктейль. — Что случилось? Всё в порядке с тобой? С... с ней?

Педри снова поднёс бокал к губам, но не сделал глотка. Он просто смотрел на колеблющуюся жидкость.

— Нет, — ответил он наконец. — Не в порядке. Ничего не в порядке.

Он поставил бокал, повернулся на барном стуле, чтобы смотреть прямо на Жуао.

— Ты помнишь, как ты говорил мне, что в мире полно девушек, готовых ради меня на всё?

Феликс кивнул, нахмурившись. Он помнил тот разговор примерно год назад. Помнил и свою собственную боль.

— Ну так вот, — Педри горько усмехнулся. — Сегодня я планирую именно это и попробовать.

Он решительно сполз с барного стула и направился в сторону танцпола, где в стробоскопах мелькали силуэты, сливающиеся в единый манящий хаос.

— Эй, какого чёрта? — Жуао вскочил и схватил его за локоть. — Ты же не собираешься...?

— Именно это я и собираюсь! — рявкнул брюнет, пытаясь вырваться. — Хватит быть хорошим мальчиком! Хватит!

— Стой! — Жуао крепче вцепился в него и силой развернул к себе. — Вспомни себя! Вспомни, каким ты был, когда Лиз выбрала Пабло! Вспомни эту боль в груди, это ощущение, что мир рухнул! Разве оно того стоит?

Педри замер; его грудь тяжело вздымалась, а глаза были дикими.

— Я всю жизнь всё для всех делаю! — выкрикнул он. — Чтобы всем было хорошо! Чтобы команда выигрывала, чтобы отец моей девушки мной гордился, чтобы она была счастлива! Я впервые по-настоящему влюбился, а девушка выбрала трахаться с моим лучшим другом! — он кричал теперь об Элизабет, выплескивая старую, ещё не зажившую рану. — Я страдал! Я мучился! Я даже просил их, умолял их быть счастливыми, делал для этого всё, пока не преодолел себя! И снова влюбился! И знаешь что? ВСЁ ПО НОВОЙ! Поэтому да! Да, я собираюсь сегодня выбрать любую на этом танцполе и забыть всё на свете!

Он снова рванулся вперёд, но Жуао не отпускал его, впиваясь пальцами в его рукав.

— Погоди... — парень смотрел на него с растущим ужасом. — Габриэль... тебе изменила?

— Я тебе больше скажу. У меня есть фотография, где моя девушка целуется с лучшим другом моей другой бывшей девушки, которая мне изменила с моим лучшим другом. Уловил схему? Я вот в ахуе от неё!

Феликс отшатнулся. Его рука разжалась. Он стоял, глядя на Педри широко раскрытыми глазами, медленно переваривая этот виток абсурда.

— Ну и... дерьмо, — наконец выдохнул он.

Они не пошли на танцпол. Вместо этого они отступили в более тёмный, тихий угол клуба, где стояли глубокие кожаные диваны, скрытые полупрозрачными занавесями от основного безумия. Педри рухнул на сиденье, снова опустошив бокал, который успел захватить с барной стойки. Жуао опустился рядом.

— Просто не везёт нам, а? — хрипло произнёс Педри, уставившись в стену. — Как будто на нас какой-то рок. Одни и те же грабли. С разными лицами, но суть одна.

Жуао кивнул, играя пустым стаканом в руках.

— Сказать по правде... я до сих пор не понимаю, как ты справился тогда, — Гонсалес повернулся к нему. — Как пережил?

Жуао горько усмехнулся.

— Я не пережил, Педри.

Брюнет нахмурился.

— Как это? Ты же... вроде держался. Тренировался, играл, с другими девушками тусовался.

— Держался, — согласился Феликс. — Но не пережил. Это как... как перелом, который сросся криво. Ты можешь ходить, даже бегать, но боль иногда возвращается. Особенно когда меняется погода, — он посмотрел на него. — Ты же в курсе, что Лиз жила у меня?

Педри медленно кивнул.

— Только не говори, что... — он не закончил, но вопрос висел в воздухе.

— Что мы были вместе? — Жуао покачал головой. — Я идиот, знаю. Но да, что-то такое было. Вернее, она пыталась, а я... я позволял. Думал, может, мы станем чем-то вроде... любовников по несчастью. Два человека, которые греются друг о друге, потому что их настоящий огонь горит для кого-то другого.

Он сделал паузу, потянувшись за бокалом с водой.

— Но нет. В итоге всё всегда закручивается обратно. К Магуи. Я могу быть с другой, но мои мысли, мои сны... они всегда там. С ней. Это... печально, чувак. Просто чертовски печально.

Тишина между ними снова стала густой, теперь наполненной не музыкой, а тяжёлым осознанием этой общей, уродливой участи. Затем Педри медленно поднял свой бокал, поймал взгляд какого-то парня, который уже заприметил их, и резким жестом показал на него, а потом на весь зал.

— Хватит, — сказал Гонсалес. — Хватит сидеть и жевать эту чёртову печаль. Ты прав — это не лечится. Значит, нужно просто... перестать чувствовать. Хотя бы на сегодня.

Жуао поднял на него взгляд, и в его глазах тоже вспыхнул отблеск того же саморазрушительного огня — согласие с тем, что иного выхода сейчас просто нет.

— Ага, — кивнул он, вставая. Он улыбнулся. — Забудем. Просто... забудем всё.

— Именно, — Педри тоже поднялся, слегка пошатываясь. Его взгляд метнулся в сторону танцпола, где уже кружилась пара девушек, бросивших на них заинтересованные взгляды. — Там, кажется, как раз есть желающие помочь нам в этом благородном деле.

***

tg: spvinsatti