Глава 31: Предательница

«Как дочь известного хирурга Габриэль Карлес ставит под удар карьеры футболистов.

Всё чаще в сводках спортивных новостей мелькает имя не игрока, а... врача. Вернее, девушки, которая занимает эту должность в футбольном клубе «Барселона». Речь о Габриэль Карлес. И если вы думаете, что она пробилась туда благодаря уму и таланту, вы наивны.

Не будем ходить вокруг да около: Габриэль — дочь того самого Жоана Карлеса, светила медицины, чьё имя известно далеко за пределами Испании. Именно его связи, а не выдающиеся способности дочери, открыли ей двери в один из лучших футбольных клубов мира. Пока настоящие специалисты годами шлифуют навыки, Габриэль получила место по звонку папы. Вопрос компетенции остаётся открытым: что она действительно умеет, кроме как грамотно пользоваться семейными связями?

Любовные игры вместо профессиональных:

И вот новая «заслуга» юного дарования. Внимание публики привлёк не её врачебный подвиг, а поцелуй с полузащитником Педри. Да-да, та самая девушка, которая должна с холодной головой оценивать состояние здоровья спортсменов, была замечена в романтических отношениях с одним из них. Где тут профессиональная этика? Где границы? Вместо того чтобы лечить, она отвлекает игроков. Неужели руководство «Барсы» не видит, что ставит на кон здоровье и карьеру ключевых футболистов?

Пока Габриэль играет во врача, у настоящих специалистов отбирают места. Пока она наслаждается вниманием футболистов, их физическая форма может оказаться под угрозой. Ведь что может знать о серьёзных нагрузках девушка, чьё главное достижение — удачное рождение? Её присутствие в медицинском штабе — не просто протекционизм, это прямая угроза. Рано или поздно её дилетантство аукнется. Вопрос лишь в том, карьера какого талантливого игрока будет принесена в жертву амбициям дочери знаменитого папочки.

Пора называть вещи своими именами. Габриэль Карлес — живое доказательство того, как семейные связи могут поставить под удар будущее целого клуба. Пока она целуется с Педри и позирует для камер, настоящая работа остаётся на плечах других. Руководству «Барселоны» стоит задуматься: они нанимают профессионалов или устраивают семейный подряд?»

Габриэль сидела на диване, сжавшись в комок, её плечи отчаянно вздрагивали. Она уткнулась лицом в колени Педри, и тёплая ткань его спортивных штанов быстро становилась влажной от слёз. Он не говорил ничего, просто одной рукой гладил её по спине, а другой перебирал её волосы; его прикосновения были безмолвным утешением.

— Это не справедливо, — вырвалось у неё сквозь истерику. — Это так несправедливо, Педро. Они... они не знают ничего. Ничего!

— Я знаю, Габи, — тихо прошептал он, наклоняясь ближе. — Я знаю.

Девушка подняла на него заплаканное лицо.

— Они думают, что всё досталось мне просто так? — её голос дрожал от обиды. — Что я... что я просто какая-то принцесса, которой папа купил место? Они не знают... — она снова разрыдалась, пряча лицо в его коленях. — Они не знают, каково это — быть дочерью Жоана Карлеса.

Она говорила, и слова лились потоком, сметая все плотины.

— Всё детство... я не гуляла. Не ходила на вечеринки. Пока другие девчонки красились и флиртовали с мальчиками, я сидела над учебниками по анатомии. Потому что «Карлесы должны быть лучшими». Потому что «нельзя опозорить фамилию», — она с силой вытерла слёзы. — У меня не было выбора, Педро. Никогда. Каждая пятёрка в школе — это был не мой успех, это было требование. Каждая сессия в университете — это был не просто экзамен, это был отчёт перед отцом. Я... я работала. До изнеможения. До слёз. Потому что иначе я была бы никем в его глазах. Прочной неудачницей, недостойной его великого имени.

Она сжала кулаки, впиваясь пальцами в его штанину.

— И теперь... теперь, когда я наконец-то сама чего-то добилась... когда я думала, что вырвалась... они говорят, что это всё из-за него? Что это он? — её голос сорвался на высокую, истерическую ноту. — Они просто отнимают у меня всё. Всё, ради чего я так надрывалась. Всё, что я пыталась доказать... себе, ему, всему миру...

Гонсалес молча слушал. Когда её слова сменились безмолвными всхлипываниями, он мягко приподнял её подбородок. Большие, полные слёз глаза смотрели на него с такой болью, что ему захотелось найти каждого автора тех гнусных статей и лично объяснить им, кого они на самом деле оскорбили.

Брюнет не стал говорить. Вместо этого он большими пальцами осторожно, как хрупкую драгоценность, вытер слёзы, текущие по её щекам.

— Они заблуждаются, — тихо произнёс он, глядя прямо в её глаза. — Они видят только тень твоего отца, потому что сами слишком малы, чтобы разглядеть тебя. Настоящую.

Она сглотнула, пытаясь успокоить дрожь в губах.

— Но они все это читают... все верят...

— А мне плевать, во что они верят, — его голос приобрёл стальные нотки. — Я-то знаю правду. Я видел, как ты работаешь. Я видел твои глаза, когда ты ставишь диагноз. Это не взгляд «блатной девочки». Это взгляд блестящего специалиста.

Он снова провёл пальцами по её щеке, смахивая новую предательскую слезинку.

— Твой отец мог открыть тебе дверь, Габи. Но войти в неё и доказать, что ты имеешь право там находиться, — это сделала только ты. Одна. Своим трудом. И никто не может этого у тебя отнять. Никакие жалкие статейки.

Она смотрела на него, и в её глазах, помимо боли, стал проступать луч надежды. Словно его слова были тем якорем, за который можно было ухватиться в этом бушующем море несправедливости.

— Правда? — прошептала она.

— Правда, — без тени сомнения подтвердил он. — И если понадобится, я буду стоять здесь и повторять это тебе снова и снова, пока ты сама не поверишь. Пока эти слёзы не высохнут.

Она не ответила словами. Вместо этого она снова бросилась к нему, вжимаясь в его объятия так сильно, словно пыталась стать с ним одним целым, найти в его тепле защиту от всего жестокого мира. Её пальцы впились в ткань его футболки, а лицо уткнулось в изгиб его шеи. Он крепко обнял её, одна рука на её спине, другая — на затылке, прижимая её к себе.

— Я так устала, Педро, — выдохнула она ему в шею. — Я так устала постоянно доказывать, что я чего-то стою.

— Больше не нужно ничего доказывать, — прошептал он, целуя её висок. — Никому. Ты уже всё доказала. Мне. И, в первую очередь, самой себе.

Она прижалась к нему ещё сильнее, и он почувствовал, как по его шее скатилась горячая слеза. Это была не истерика, а смирение. И в этой тихой капитуляции было что-то настолько хрупкое и беззащитное, что его сердце перевернулось.

Он отстранился ровно настолько, чтобы снова посмотреть ей в глаза. Её ресницы были мокрыми, нос покрасневшим, но в её взгляде, сквозь пелену слёз, читалась уже не только боль, но и бесконечная благодарность.

— Ты — самый сильный человек, которого я знаю, — сказал он, его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — И я так горжусь тобой, что слов нет.

И в этот момент, глядя на её измученное, но всё ещё прекрасное лицо, он понял одну простую вещь. Он не просто безумно влюбился в неё. Он восхищался ею. И был готов стать той стеной, о которую разобьются любые волны несправедливости, лишь бы она больше никогда не плакала так горько. Эта мысль была одновременно пугающей и самой правильной в его жизни.

***

Кубарси стоял, опираясь руками на широко расставленные ноги, его грудь тяжело вздымалась после изнурительного спринта. Пот струйками скатывался по вискам.

— Хорошо, Пау, хорошо, — раздался рядом голос Флика. — Но в следующий раз старайся открываться шире, когда видишь пространство. Не задерживай мяч.

Пау, не поднимая головы, лишь кивнул, ловя ртом воздух.

И тут он увидел её. Оливия шла по краю поля, и его тело среагировало быстрее сознания. Он мгновенно собрал ноги, выпрямился во весь рост и провёл рукой по взъерошенным волосам, пытаясь хоть как-то прийти в вид.

— Пап, — девушка протянула телефон Ханси. — Это мама.

Тот кивнул, принимая трубку.

— А, да. Спасибо, Лив, — он посмотрел на дочь. — Не забудь, сегодня приезжают Краузе.

— Помню, — ровно ответила Оливия.

Флик выразительно взглянул на неё, словно хотел что-то добавить, но лишь вздохнул и отошёл в сторону, прижимая телефон к уху.

Между Пау и Оливией повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь его учащённым дыханием.

— Ждёте гостей? — наконец выдавил он, чувствуя себя идиотом.

— Да, — она скрестила руки на груди. — Друзья папы. Из Германии. Приехали на пару дней.

— Кажется, ты не сильно рада, — заметил он, уловив лёгкую напряжённость в её позе.

Блондинка повела плечом.

— С ними приезжает их сын. Папа очень хочет, чтобы мы... возобновили общение.

Кубпрси перестал пытаться ровно дышать. Он смотрел прямо перед собой, на пустые трибуны.

— А ты?

Она тяжело вздохнула.

— Он мой бывший.

— А... вот оно как... — Пау сглотнул. — Почему расстались?

Оливия повернула голову и хитро посмотрела на него, в её глазах на мгновение мелькнула знакомая, язвительная искорка.

— У меня немного... другой типаж сейчас.

Эти слова повисли в воздухе, наполненные таким намёком, что у Пау перехватило дыхание уже по другой причине.

Он рискнул посмотреть на неё.

— Другой типаж? — его голос прозвучал хриплее, чем он хотел. — И какой же?

Уголок губ блондинки дрогнул в едва заметной, игривой улыбке. Она сделала шаг ближе, сокращая дистанцию до опасной.

— Ну, знаешь... — она протянула слова, её взгляд скользнул по его лицу, по взмокшей футболке, обрисовывающей рельеф груди. — Высокие брюнеты, спортивные. А ещё с очаровательной улыбкой.

Она сделала паузу, давая ему прочувствовать каждый пункт этого описания, которое до боли напоминало его самого.

— Но есть один нюанс, — её голос стал тише. — Они часто оказываются... ветреными. Слишком легко отвлекаются на блестящие предметы. Или на других девушек.

Девушка произнесла это с лёгкой, притворной грустью, но в её глазах читался чистый, неразбавленный вызов. Она не просто описывала тип. Она описывала его. И тут же указывала на его главный, по её мнению, недостаток.

— И что же, — Пау почувствовал, как по спине бегут мурашки, а гнев и желание смешались в один коктейль. — Ты теперь предпочитаешь... блондинов? Рыжих? Или лысых?

Оливия усмехнулась.

— О, нет. Я просто научилась ценить... постоянство. Или, по крайней мере, его видимость. А то, знаешь ли, устаёшь быть просто... одной из многих «блестящих безделушек» в чьей-то коллекции.

Они стояли так близко, что он чувствовал исходящее от неё тепло. Его пальцы непроизвольно сжались.

— Что мне нужно сделать, чтобы это... закончилось? — вырвалось у него. — Скажи, чего ты хочешь?

Блондинка посмотрела на него с насмешливым сожалением, будто на неразумного ребёнка.

— Ты идиот, если ещё не понял. Докажи, что я тебе нужна не только как развлечение на одну ночь. А кофе, — она язвительно улыбнулась. — Я могу себе и сама купить.

В этот момент к ним подошёл Флик, вернувшийся с телефоном. Напряжённая близость мгновенно растаяла, и они отшатнулись друг от друга, как ошпаренные.

— Вот, держи, — мужчина протянул Оливии телефон, его взгляд скользнул по их напряжённым позам. — У вас всё в порядке? Выглядите так, будто между вами чёрная кошка пробежала.

— Да, — коротко и холодно ответила девушка, забирая телефон. — Всё в порядке. Не смею больше отвлекать. Удачной тренировки.

И прежде чем Пау успел что-то сказать — а что он мог сказать? — она развернулась и пошла прочь, её прямая спина и чёткий шаг говорили об окончании разговора куда красноречивее любых слов.

Кубарси смотрел ей вслед, и эйфория от намёка медленно, но верно сменялась знакомым горьким осадком. Она снова сделала это. Легко, почти небрежно, дала ему кроху надежды, а затем так же легко отступила в свою зону комфорта, оставив его одного в смятении. Она играла с ним. И он, как дурак, снова и снова шёл на эту удочку, позволяя ей френдзонить себя с таким мастерством, что это вызывало одновременно и восхищение, и жгучее желание крикнуть: «Хватит!»

Но он не кричал. Он просто стоял, сжимая и разжимая кулаки, смотря, как она удаляется, и понимая, что снова попался.

***

Гави положил телефон на стол и повернулся к Аните, которая сидела на краю дивана, заламывая пальцы.

— Договорился с врачом, — сказал он ровно. — Они проведут более подробное исследование для твоей мамы. Посмотрят все варианты.

— Спасибо, — она подняла на него глаза, полные слёз. — Большое спасибо. Я правда не знаю, как тебя отблагодарить. Проси... что хочешь.

Он покачал головой, глядя куда-то мимо неё.

— Успокойся, Ана. Любой на моём месте поступил бы так же.

— Ты ошибаешься, — прошептала она и, словно не в силах сдержаться, положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на столе. — Ты единственный, кто отозвался. Все остальные... все отвернулись.

Пабло почувствовал, как его мышцы напряглись. Он мягко, но недвусмысленно вытащил свою руку, делая вид, что поправляет волосы.

— Я тебе позвоню, когда будет ещё информация, — сказал он, вставая. Его тон был вежливым, но окончательным.

Анита не сдавалась. Она подошла чуть ближе, чем того требовала вежливость, и посмотрела на него снизу вверх, пытаясь поймать его взгляд.

— Помнишь, — начала она тихо, с ностальгической грустью в голосе. — Как мы раньше... мы же могли говорить обо всём. Ты всегда меня слушал. Мне так этого не хватает.

— Многое изменилось, Ана, — парень отступил на шаг, создавая дистанцию. — Я позвоню.

— Пабло, подожди. Может, я останусь? Мы можем просто поговорить. Как раньше.

— Нет, — его ответ прозвучал резко, и он снова отступил, нащупывая ручку двери спиной.

В этот момент в его кармане завибрировал телефон. Инстинктивно он достал его и открыл сообщение. Имя отправителя заставило его нахмуриться — его адвокат.

Он прочитал первое же сообщение, и его лицо исказилось. Кровь отхлынула от кожи, оставив после себя ледяную пустоту.

— Ана, я тебе напишу, — сквозь стиснутые зубы выдавил он, не отрывая взгляда от экрана.

— Но, Пабло...

— Уходи, — его голос приобрёл металлический оттенок. Он оторвал взгляд от телефона и посмотрел на неё. В его глазах бушевала такая буря, что она инстинктивно отпрянула. — Сейчас же. Уходи.

Он открыл дверь и жестом указал на выход. Анита, наконец поняв, что сопротивление бесполезно, с униженным видом выскользнула в коридор. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом.

Гави прислонился к косяку, его руки дрожали. Он снова уставился в телефон.

«Пабло, срочно. Наши люди перехватили пакет с фотографиями. Они не успели уйти в сеть. Смотри.»

Под сообщением было несколько превью. Он нажал на первое. И мир рухнул.

Элизабет и Жуао. Они стояли в толпе, их тела были прижаты друг к другу, а губы — сомкнуты в страстном поцелуе. Судя по всему, это был какой-то концерт.

Внутри него всё взорвалось. Бешеная, слепая ярость, острая и физическая, как удар ножа. Он хотел прямо сейчас, сию секунду, найти этого чертового Феликса и размазать его самодовольное лицо по асфальту. Он хотел вломиться к Элизабет, трясти её за плечи, кричать, требовать ответов.

Его пальцы с такой силой сжали телефон, что корпус затрещал. Дыхание стало прерывистым, в висках застучало.

Импульсивные поступки сейчас не к чему.

Он заставил себя выдохнуть. Глубоко. Ещё раз. Он не мог сорваться. Не сейчас. Скандал и так висел над ним дамокловым мечом. Любая драка, любой публичный срыв — это топливо для огня, который пытались разжечь его недруги.

Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образ этого поцелуя с сетчатки. И тут его осенило.

Через час. У нас встреча.

Тот самый разговор, который сорвался. Теперь он должен был сидеть напротив неё, смотреть ей в глаза и делать вид, что не видел этих фотографий?

Черта с два. Он будет требовать ответов.

***

Пабло толкнул тяжёлую дверь ресторана, и его тут же окутал густой, насыщенный аромат. Для любого другого это было бы предвкушением приятного вечера. Для него же этот запах вызывал лёгкую тошноту. Желудок сжался в комок.

Его взгляд мгновенно выхватил в полумраке зала знакомый силуэт. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок. Она сидела в дальнем углу у окна, её профиль был обращён к нему. Она смотрела в меню, но, казалось, не видела его.

Парень замер всего на секунду, сделав глубокий, стабилизирующий вдох. Затем его ноги сами понесли его вперёд. Он не смотрел по сторонам, его внимание было приковано к одной точке.

Подойдя к столу, он не поздоровался. Он просто молча достал из кармана свой телефон, нашёл ту самую фотографию и с глухим стуком положил смартфон на белую скатерть перед ней. Экран освещал её лицо, на котором застыло вопросительное выражение, быстро сменяющееся шоком.

На снимке они с Жуао были запечатлены в тот самый момент — её тело прижато к его, его рука в её волосах, их губы слились в поцелуе, который нельзя было истолковать иначе.

Она смотрела на экран, и её лицо медленно теряло краски. Рот приоткрылся от немого изумления. Она подняла на него взгляд, в её глазах читалась паника и попытка что-то сказать, объяснить, но слова застревали в горле.

Гави стоял над ней, не двигаясь. Его молчание было громче любого крика.

— Что, нечего сказать? — наконец произнёс он.

— А я обязана перед тобой отчитываться? — выпалила она, защищаясь нападением, но её голос дрожал.

— Ну, хотелось бы хоть каких-то объяснений, — он не повышал тон, но каждое слово било точно в цель.

— Мы расстались, Пабло. Это моя личная жизнь.

Он тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость и боль.

— Знаешь, я бы мог сейчас говорить о том, что мы расстались не из-за того, что наши чувства остыли. Я бы мог говорить о том, что ты ведёшь себя как... я не знаю, девушка без какого-либо самоуважения, — его голос дрогнул на последнем слове. — Но знаешь что? Это не так важно! Мне казалось, я заслужил хоть каплю понимания! И мало того, что ты не пришла на нашу встречу, которая, между прочим, была важна, так ты ещё и при огромной толпе решила обменяться слюнями с другим! Отлично, Лиз, ты переплюнула саму себя!

— Я не пришла? — прошипела она. — Я пришла! Вот только меня в твоём доме встретила твоя дорогая бывшая! Видимо, ты тоже не сильно горюешь! И как видишь, несмотря на это, я всё равно пришла сейчас! Потому что я как раз-таки понимаю всю ситуацию и хочу помочь!

Пабло замер. Слова «твоя дорогая бывшая» прозвучали как удар под дых. До него наконец дошло, что она увидела тогда. Почему она не зашла. Почему всё пошло наперекосяк. Его гнев начал таять, уступая место тяжёлому, гнетущему осознанию.

Он вздохнул, и на этот раз в его вздохе была уже не злость, а усталая беспомощность.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— О, я прекрасно понимаю! — она не унималась.

— И ты — идеальный пример скромности и верности, да? — парировал Пабло. — Ты так отчаянно нуждаешься в подтверждении своей привлекательности, что готова бросаться в объятия любого, кто посмотрит в твою сторону! Сначала Педри, потом я, теперь Жуао... Кто следующий в твоём списке, Лиз? Может, пойдёшь по всем моим друзьям для коллекции?

— Это низко, — прошипела она. — Ты просто не можешь смириться с тем, что я могу жить без тебя. Что кто-то другой может найти меня привлекательной.

— Привлекательной? — он горько усмехнулся. — Ты ведёшь себя как... — он запнулся, с силой сжимая кулаки, чтобы не сорваться и не сказать то единственное слово, что вертелось на языке, слово, которое отрезало бы все мосты навсегда. — Ты ведёшь себя так, будто твоя ценность измеряется количеством мужчин, готовых тебя утешить. И это, прости, выглядит отчаянно и жалко.

— Это от тебя я слышу упрёки в отчаянии? Хочу напомнить, что это не я предавала своего лучшего друга ради девушки.

— Да я, блять, с самого начала знал, кто ты! Ещё когда ты вилась вокруг Педри, я видел тебя насквозь! Продажная сучка, которая почуяла деньги и статус и решила, что может купить себе место под солнцем, раздвигая ноги!

Она отшатнулась, словно он ударил её по лицу. Воздух вырвался из её лёгких с шипением.

— Ах, вот оно что! — усмехнулась она. — Наконец-то вылезла твоя истинная сущность, Пабло! Ты всегда так обо мне думал? А когда мы были вместе?

— Видимо, был в розовых очках, — он парировал. — Любовь, знаешь ли. Но теперь всё очевидно. Перепрыгнула от моего лучшего друга ко мне, едва улучив момент! А теперь, когда у меня появились проблемы, ты уже в постели у следующего! У тебя есть хоть капля чести? Хоть какая-то мораль? Или для тебя все мужчины — просто ступеньки?

— Ты ведь знаешь, что это не так! — её голос сорвался, в нём слышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Я любила тебя! По-настоящему!

— Любила? — он рассмеялся. — Твоя любовь оказалась дешёвой и быстротечной. Как и всё в тебе. Я был для тебя просто новым трофеем. И теперь я вижу тебя насквозь. Вижу ту самую пустоту, которую ты пытаешься заполнить чужими руками и чужими губами. И знаешь что?

Он наклонился вперёд, его лицо было так близко, что она чувствовала его горячее дыхание.

— Я ненавижу тебя за это. Ненавижу за каждый день, что потратил на тебя впустую. Ненавижу за ту боль, которую ты мне принесла. И больше всего я ненавижу себя за то, что позволил тебе поселиться у меня в голове.

Он отступил, его взгляд был ледяным.

— И знаешь, Лиз, — его голос приобрёл ядовито-спокойные нотки. — Когда будешь сегодня вечером с ним... не забудь передать Жуао, что тебе особенно нравится, когда тебя жёстко трахают. Ведь это единственное, что ты по-настоящему умеешь делать хорошо.

Гави развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Элизабет сидела неподвижно, пока его фигура не скрылась из виду. Она не плакала. Она просто сидела, глядя в одну точку, а потом медленно, будто всё её тело весило тонну, уронила голову в ладони. Пальцы впились в волосы, но это не могло заглушить ту пустоту и леденящий стыд, что разливались внутри после его последних, отравленных слов. Они висели в воздухе, как ядовитый туман, отравляя всё вокруг.

***

tg: spvinsatti