Глава 30: Стулья и верёвки

Элизабет медленно открыла глаза, и первое, что она увидела, было собственное отражение в большом зеркале напротив дивана. Она сидела, сгорбившись, с одеялом на плечах, и смотрела на себя с тупым изумлением.

Её волосы были растрёпаны в художественном беспорядке. Тушь размазана под глазами, создавая эффект дымчатых смоки-айс, который она никогда бы не смогла повторить намеренно. А губы... губы были опухшими, с едва заметной ссадинкой в уголке. Они выглядели так, будто их целовали. Долго. И страстно.

Что произошло вчера?

Воспоминания накатили обрывками, словно кадры из старого, повреждённого фильма. Концерт. Грохот басов. Танцпол. Жуао. Его рука на её талии. И... поцелуй. Нет, не так. Поцелуи.

Она сжала виски, пытаясь собрать пазл. Оставшуюся часть концерта она не помнила. Было лишь смутное ощущение тепла, смешанных дыханий и его губ на её губах, её шее, её плече. Они целовались, как одержимые, пока не выбрались оттуда и не оказались в такси, а потом... тут память подводила. Она проснулась здесь, на его диване. Слава Богу, на диване. Слава Богу, в одежде.

Она провела языком по опухшим губам, чувствуя призрачное жжение. И тогда, сквозь туман стыда и смятения, прорвалась другая, более простая и пугающая эмоция.

Но будем честны... ей понравилось.

Это признание заставило её содрогнуться. Ей понравилась та необузданная энергия, что вихрем пронеслась между ними. Это было сильно, властно и... иначе.

С Пабло это было похоже на дом. Страстное, глубокое, но... обыденное. Как возвращение в место, где знаешь каждый уголок. С Педри — как сладкий, но детский лепет. С Остином — как опасная, захватывающая авантюра.

А с Жуао... это было похоже на землетрясение. Неожиданное, сметающее всё на своём пути, переворачивающее почву под ногами и оставляющее после себя лёгкость разрушения и странное, щемящее предвкушение того, что можно построить на руинах. Но зачем что-то строить? В этом и был свой особый, сумасшедший кайф.

Дверь в ванную открылась, выпустив облако пара. Феликс вышел с полотенцем на плечах, его тёмные волосы были мокрыми и беспорядочно взъерошены. На нём были только низкие спортивные штаны, и капли воды стекали по рельефу его торса. Он выглядел... обыденно. Как будто ничего не произошло.

Элизабет почувствовала, как её щёки заливает краска. Она опустила глаза, делая вид, что снова изучает свои губы в зеркале, но на самом деле видела лишь его отражение в нём. Воздух в комнате стал густым и неудобным.

Он, казалось, не заметил её смущения. Спокойно прошёл через комнату и достал из шкафа чистую футболку. Он переодевался прямо при ней, и каждый лёгкий взмах ткани отдавался в ней громким эхом. Она видела, как мышцы на его спине играют под кожей, когда он натягивал футболку, и ей вдруг страшно захотелось прикоснуться к этому месту, чтобы проверить, реально ли оно.

Когда парень был одет, он вернулся и сел на диван рядом с ней. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала исходящее от него тепло.

Тишина повисла между ними.

— Не хочешь обсудить вчерашнее? — наконец спросил Жуао.

Блондинка медленно подняла на него голову.

— А нам есть что обсуждать? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Это было... что-то, что случилось. И всё.

Он смотрел на неё, и в его глазах что-то промелькнуло — понимание? Разочарование? Затем он медленно, почти задумчиво прикусил свою нижнюю губу.

И этого жеста оказалось достаточно.

Она не знала, кто сделал первый шаг. Возможно, она сама потянулась к нему. Возможно, он. Но расстояние между ними снова исчезло. Его губы снова нашли её, и на этот раз поцелуй был другим — не таким отчаянным, как вчера, но более осознанным, более... преднамеренным. В нём было молчаливое соглашение не говорить, не анализировать, а просто чувствовать. И в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием, было какое-то странное, мучительное утешение.

***

Сознание возвращалось к Пабло медленно и неохотно, словно продираясь сквозь густой, липкий сироп. Первым делом он почувствовал боль. Голову раскалывало на части, будто по ней проехал асфальтовый каток. Каждый мускул в теле ныл и протестовал против малейшего движения. Он медленно открыл глаза, и мир предстал перед ним в туманной, расплывчатой дымке.

В следующее мгновение он осознал, что не может пошевелиться. Грубые верёвки впивались в его запястья и лодыжки, приковывая к чему-то холодному и металлическому — ножке массивного стула. Память вернулась обжигающей волной: сарай, ноутбуки, удар по голове Истона... и потом настала его очередь. Тени, смыкающиеся вокруг, тяжёлое дыхание, чьи-то руки, хватающие его, и тупой удар в висок, от которого мир погас.

Осталось только узнать, где находится его «любимейший» красавчик. Он с силой дёрнул головой, пытаясь осмотреться, и резко простонал от пронзившей череп боли. Откинув голову назад, он ударился затылком о что-то твёрдое — спинку того самого стула.

— Доброе утро, товарищ по плену.

А вот и Истон...

Гави с трудом повернул голову. В полумраке, привязанный к такому же стулу в паре метров от него, сидел блондин. Один его глаз был заплывшим и окрашенным в багрово-синий цвет, а из разбитой губы сочилась тонкая струйка крови. Но на его лице, несмотря ни на что, играла та самая безумная ухмылка.

— Ну и видок у тебя... — прохрипел Пабло, чувствуя странное облегчение от того, что он не один. — Похож на боксёра-неудачника после особенно жёсткого спарринга.

Ромеро фыркнул и тут же поморщился от боли в разбитой губе.

— А ты, малыш, выглядишь как мокрый котёнок, которого только что вытащили из лужи. Причём не самого чистого района. Держись, сейчас придёт наша няня и споёт нам колыбельную.

— Очень смешно, — Пабло дёрнул руками, но верёвки лишь глубже впились в кожу. — Может, у тебя в кармане завалялся телефон? Или ты уже попробовал перегрызть эти верёвки?

— Телефон конфисковали вместе с твоим достоинством, — Истон кивнул в сторону своего кармана, который кто-то основательно вывернул. — А перегрызть... — он оскалился в кривой улыбке, демонстрируя зубы. — Слишком грубая работа для таких нежных зубов, как у меня. Я пробовал. Только язык поранил. Не советую.

Гавира с силой выдохнул, оглядывая своё положение. Стул был стальным и прикручен к полу. Верёвки — толстыми и туго затянутыми.

— Значит, ждём, пока они решат, что с нами делать? — спросил он.

— Ждём, — подтвердил Истон, его ухмылка стала немного менее весёлой. — Но, если что, у меня в голове уже зреет план «Б». Правда, он пока состоит из одного пункта: «надеяться на чудо».

— Отлично, — Пабло снова откинул голову на спинку стула, глядя в закопчённый потолок. — Просто отлично.

Он с силой потянул руки, чувствуя, как волокна верёвки впиваются в запястья. Боль была острой и отрезвляющей.

— Ладно, гений, — прошипел он, глядя на Истона. — Просвети меня. На кого мы, блять, нарвались? Кто эти уроды?

Блондин, стараясь не двигать разбитой губой, ответил с преувеличенной вдумчивостью:

— Варианты, как на подбор. Местные бандиты, которым не понравилось, что мы совали нос в их сарай со свёртками. Либо... частная охрана того самого «авторитета», чьих девочек мы потревожили. Тот бородач, что вырубил меня, выглядел как профессионал. Не уличный громила.

— То есть мы либо в руках у наркобарона, либо у какого-то криминального лорда, который торгует женщинами, — Пабло сглотнул, и по его спине пробежал холодок. — И мы видели их лица. И их «рабочее место».

— Резюмируем верно, — кивнул Истон. — Наши шансы на благополучный исход стремительно тают, как мороженое на асфальте в августе.

Гави закрыл глаза, пытаясь подавить накатывающую волну паники.

— Боже... Мне так не хочется здесь подохнуть. Нелепо, в каком-то вонючем сарае, из-за дурацкой сумочки какой-то стриптизёрши.

Истон фыркнул и снова поморщился от боли.

— О, нет! Меня дома ждёт одна красотка. Я ей обещал перезвонить. Не могу же я её подвести.

— Отлично, — Пабло с горькой иронией посмотрел на него. — Ты только о сексе и думаешь. С твоим разукрашенным личиком сейчас любая сбежит от тебя, едва завидит.

— Не правда, — Ромеро попытался изобразить оскорблённое достоинство, что с его распухшим глазом смотрелось сюрреалистично. — Я в любом виде великолепен. В этом моя харизма.

— Ты просто себя в зеркале не видел, — мрачно буркнул тот, снова откидываясь на спинку стула. — Похож на питбуля, который проиграл драку с газонокосилкой.

Повисла тяжёлая пауза, наполненная лишь их тяжёлым дыханием и скрипом старых стульев.

— Ладно, хватит нытья, — первым нарушил молчание Истон. — Давай думать. Эти стулья... они стальные, но прикручены к полу. Если бы мы могли их расшатать...

— Связанные? — скептически хмыкнул Пабло. — Ты хочешь, чтобы мы вдвоём, как два червяка, начали подпрыгивать на стульях, пока они не отвалятся?

— А у тебя есть идея лучше, червяк? — парировал блондин. — Стулья старые. Болты могли проржаветь. Если раскачиваться в унисон, создавая резонанс... есть шанс.

— Резонанс, — с неверием протянул Пабло. — Ты сейчас серьёзно?

— Физика, малыш. Она работает даже для идиотов вроде тебя. Другой вариант... — Истон кивнул в сторону угла, где валялись какие-то железные обрезки. — Если бы нам удалось до чего-то дотянуться. Перепилить эти верёвки.

— И как мы до них дотянемся? Ползком? Со стульями на спине?

— Ну, ты же футболист, — ухмыльнулся Ромеро. — Должен уметь падать красиво. И снова подниматься.

Пабло с силой выдохнул, оценивая расстояние до желанных обрезков. Оно казалось непреодолимым.

— Ладно, — сдался он. — Начинаем раскачиваться. Но если я сверну себе шею, я тебя придушу оставшимися верёвками.

— Договорились, — Истон с энтузиазмом, на который, казалось, не было сил, попытался сдвинуть свой стул с места. — На счёт три. Раз... два...

Дверь в каморку с скрипом приоткрылась, и в проёме застыла девушка. Она была молодой, лет двадцати, с большими наивными глазами и в простом платье. Увидев двух связанных мужчин, она ахнула и широко раскрыла рот, собираясь закричать.

— Тссс! Тише, солнышко! — почти хором прошипели Пабло и Истон.

— Не бойся, мы не причиним тебе зла, — быстро добавил второй, его голос внезапно приобрёл бархатные, убаюкивающие нотки. — Закрой дверь. И подойди ко мне.

Девушка, словно загипнотизированная, кивнула и послушно закрыла дверь. Она неуверенно подошла к Истону и опустилась на колени перед ним, уставившись на его разбитое, но всё ещё отчаянно привлекательное лицо с таким очарованным выражением, будто видела не пленного, а греческого бога, сошедшего с небес.

Гави с силой закатил глаза. Вот чёрт, он и тут своего не упустит.

— Как тебя зовут, красотка? — спросил Ромеро, его распухший глаз произвольно подмигнул ей.

— Мила, — прошептала она, её щёки залились румянцем.

— Мила, — он протянул её имя, как драгоценность. — Безумно красивое имя. Оно тебе идеально подходит.

Девушка смущённо рассмеялась, опустив взгляд.

— Мы тут, как видишь, попали в небольшую неприятность, — продолжал Истон своим заговорщическим шёпотом. — Ты не могла бы нам помочь? Мы были бы так благодарны.

— Я... мне... нельзя, — она потупилась. — Мне сказали никуда не заходить.

— Тссс... милая Мила, — он наклонился к ней так близко, как позволяли верёвки. — Я уверен, ты самая смелая девушка из всех, кого я встречал. Просто посмотри на эти верёвки. Разве это по-честному? Два беззащитных парня?

Она колебалась, её взгляд метался от его лица к верёвкам.

— Пожалуйста? — его голос стал совсем тихим, просящим. — Для меня?

Этого оказалось достаточно. Она кивнула и дрожащими пальцами принялась развязывать узлы на его запястьях. Верёвки поддавались медленно.

Пока она работала, Истон не терял времени.

— Мила, скажи мне... что это за место? Кому оно принадлежит?

— Я... я не всё знаю, — она бормотала, сосредоточенно развязывая узел. — Мой босс... он работает на других. На очень влиятельных людей. Они... они принимают заказы.

— Какие заказы? — мягко настаивал Ромеро.

— На людей, — она прошептала, и её пальцы замолкли на секунду. — Им нужно кого-то... скомпрометировать. Убрать с дороги. Испугать. Для этого нужны девушки. Красивые. Умные. Которые могут втереться в доверие. Или... или сделать что-то ещё.

Наконец, одна рука Истона освободилась. Он немедленно поднял её и мягко коснулся её щеки.

— Ты просто спасла мне жизнь, ты это понимаешь?

Она снова покраснела. Блондин медленно, не сводя с неё глаз, наклонился и поцеловал её.

В этот момент раздался голос Пабло, всё ещё привязанного к своему стулу:

— Эй, Ромео! Может, теперь и меня освободишь? Или ты планируешь уйти отсюда в обнимку с ней, а меня оставить на растерзание?

Истон с лёгкой усмешкой оторвался от Милы и тут же принялся развязывать вторую руку. Девушка, однако, не отходила, а прильнула к нему, словно плющ, обвивая его шею и смотря снизу вверх с обожанием.

— Эй, красавица, немного простора для манёвра, — мягко отстранил её парень, наконец освободив вторую руку и тут же принимаясь за верёвки на ногах.

Как только его ноги были свободны, он подскочил к Пабло и быстрыми, ловкими движениями начал развязывать узлы. Мила стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, её взгляд метался между Истоном и дверью.

— Скорее, — прошептала она. — Они могут вернуться.

— Работаю, работаю, — проворчал Ромеро, с силой дёргая за очередной тугой узел.

Наконец Гави, потирая затекшие запястья, встал со стула. Он чувствовал себя разбитым, но свободным.

— Пора валить, — выдохнул он, бросая взгляд на дверь.

Истон кивнул, но перед тем как двинуться к выходу, он снова повернулся к Миле. Он взял её за подбородок и вновь поцеловал её быстро, но страстно.

— Спасибо, — прошептал он ей в губы. — Ты ангел.

Затем он развернулся и дернул Пабло за собой к двери. Они выскользнули через чёрный ход на пустынную задворку. Прислонившись к холодной кирпичной стене, парни тяжело дышали, впитывая свободный, хоть и грязный, воздух.

— Боже, — выдохнул Пабло, проводя рукой по лицу. — Я думал, мы там и продохнём.

— А я тебе говорил, что у меня есть план «надеяться на чудо», — Истон слабо ухмыльнулся, поправляя свою измятую футболку. Его взгляд стал серьёзным. — Но это чудо... оно кое-что прояснило.

Гави нахмурился.

— Что?

— То, что сказала девчонка. «Заказы на людей», — блондин посмотрел на Пабло прямо. — Кого, по-твоему, они должны были «скомпрометировать» или «убрать с дороги» с помощью подставных обвинений в изнасиловании и всего этого цирка?

Парень замер. Ледяная волна прокатилась по его спине. Все пазлы, наконец, с грохотом встали на свои места.

— Меня, — тихо произнёс он. — Кто-то... заказал меня. Не просто опозорить. Уничтожить.

***

Габриэль сосредоточенно наносила на лодыжку юного футболиста охлаждающий гель. Её движения были точными и профессиональными, пальцы легко втирали густую субстанцию в напряжённые мышцы. Она подняла взгляд, чтобы проверить реакцию пациента, и встретилась с глазами Оскара Гистау.

И что-то в его взгляде заставило её замереть на секунду. Это был не взгляд пациента на врача. Он был... пристальным, заинтересованным, чуть смягчённым. Он смотрел не на свою ногу, а на неё — на её склонённое лицо, на руки, на прядь волос, выбившуюся из хвоста. В его глазах читалось не детское любопытство, а нечто более осознанное, почти взрослое восхищение.

Габриэль почувствовала лёгкую неловкость и опустила глаза, делая вид, что снова сосредоточена на геле.

— Доктор Карлес? — тихо произнёс Оскар.

— Да? — она не подняла головы.

— Вы... очень красивая.

Слова повисли в стерильной тишине кабинета. Они прозвучали не как грубый комплимент, а как смущённое, искреннее признание. Брюнетка почувствовала, как по её щекам разливается тёплый румянец. Она закончила втирать гель и аккуратно положила его ногу на кушетку.

— Спасибо, Оскар, — сказала она, наконец поднимая на него взгляд и стараясь, чтобы её голос звучал профессионально и нейтрально. — Но тебе лучше сосредоточиться на своём восстановлении, а не на внешности своего физиотерапевта. Как ощущения? Боль прошла?

Она улыбнулась ему вежливой, закрытой улыбкой, пытаясь вернуть общение в нужное русло, но внутри её что-то ёкнуло. Это был не первый раз, когда она ловила на себе такой взгляд, но от кого-то из академии, от почти мальчика... это было ново и немного тревожно.

Мысль ударила её с такой силой, что пальцы сами собой сжали тюбик с гелем. Мальчишка. Влюблённый, неопытный, с гормональным взрывом вместо мозга. Это... это же идеальный портрет того самого больного ума, который мог подбрасывать записки и цветы. Всё сходилось: он видел её здесь каждый день, мог узнать, где она живёт, мог выждать момент. Его «восхищённый» взгляд сейчас казался ей не милым, а пугающим, одержимым.

Она медленно выпрямилась, отступая на шаг, и её лицо стало маской профессиональной строгости.

— Оскар, — её голос прозвучал твёрже. — Ты давно... считаешь меня красивой?

Парень смутился; его щёки залились густым румянцем. Он потупил взгляд.

— Я... я просто иногда вижу вас в коридорах. Вы всегда такая... собранная. Умная.

— И это всё? — настаивала Карлес, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Ты никогда не... не пытался узнать, где я живу?

Гистау резко поднял на неё глаза, и в них читался уже не восторг, а настоящий неподдельный испуг.

— Нет! Клянусь! Я бы никогда! Это... это неправильно! Я просто... — он замолчал, снова покраснев. — Я просто думал, что вы красивая. И всё.

Он выглядел таким растерянным и искренним, что её подозрения вдруг показались ей смехотворными. Это был просто застенчивый пацан, решивший сделать глупый комплимент.

Габриэль выдохнула, чувствуя, как напряжение понемногу спадает.

— Ладно, — сказала она мягче. — Забудь. Просто... сосредоточься на футболе, хорошо? И не делай больше таких комплиментов персоналу. Это... неуместно.

Он кивнул, сгорая от стыда, и потянулся за своими вещами. Габриэль смотрела, как он уходит, и в душе у неё оставался неприятный осадок. Она почти что обвинила невинного ребёнка. Но с другой стороны... если не он, то кто?

Она проводила взглядом удаляющегося Оскара, и тревога медленно отступала, сменяясь чувством вины. Но под ним таилось другое, более тёмное облегчение.

Было спокойнее думать, что за всем этим стоит влюблённый подросток, а не одержимый маньяк. Глупый, неловкий мальчишка с переизбытком гормонов — это была знакомая, почти бытовая опасность. Неприятная, но управляемая. Не то что призрачная угроза от неизвестного безумца.

Определённо расскажу об этом Педри, — промелькнуло у неё в голове, пока она механически протирала стол. Он, конечно, взбеленится, но по крайней мере это будет хоть какая-то зацепка. Пусть и ложная. Ложная зацепка была лучше, чем полная неизвестность.

***

Машина Феликса плавно зарулила на парковку спортивного комплекса. Элизабет вышла, поправляя сумку на плече, и обернулась, чтобы дождаться его. Их взгляды встретились через крышу автомобиля.

И в этот самый момент на соседнее место с лёгким скрипом тормозов подкатила до боли знакомая машина. Девушка замерла. Дверь открылась, и из машины вышел Пабло.

Её сердце, то самое, что она пыталась заглушить поцелуями Жуао, сжалось так сильно, что перехватило дыхание.

Его лицо... оно было избито. Под левым глазом красовался свежий, багровый синяк, губа была распухшей и рассечённой, а на скуле проступал ещё один тёмный след. Он двигался немного скованно, будто каждое движение причиняло ему боль.

Всё внутри неё рвалось к нему. Каждая клетка кричала, чтобы она подбежала, коснулась его лица, обняла, спросила, кто это сделал, и пообещала, что всё будет хорошо. Это было сильнее её, сильнее обиды, сильнее Жуао, сильнее всего. Она любила его. Безнадёжно, глупо и навсегда.

Но ноги приросли к асфальту. Она просто стояла и смотрела на него, а он — на неё и на Феликса, который вышел и теперь стоял рядом с ней, живое доказательство её попытки забыться.

Гави задержал на них взгляд. В его глазах не было ни злости, ни удивления. Лишь усталая, горькая усмешка, которая коснулась его повреждённых губ. Он коротко, беззвучно хмыкнул, покачал головой и, не сказав ни слова, развернулся и пошёл прочь к входу в комплекс, оставляя за собой тяжёлое молчание и её разбитое, всё ещё принадлежащее ему сердце.

Элизабет смотрела ему вслед, чувствуя, как предательские слёзы подступают к горлу. Её пальцы бессильно сжали ремешок сумки.

— Пойдём, — тихо сказал Жуао. Его голос вернул её к реальности, в которой она выбрала временное забвение. Он мягко, но настойчиво коснулся её плеча, направляя её в сторону, куда ушёл Пабло.

Она позволила ему вести себя, но её взгляд ещё долго был прикован к удаляющейся израненной спине человека, которого она любила по-настоящему. Все поцелуи Жуао оказались лишь бледной тенью той боли, что причинил ей один-единственный взгляд Гавиры.

Она сама выбрала этот путь. Сама решила его оставить.

Она так яростно пыталась убежать от боли, что сама создала себе новую — острую, свежую, пронзающую насквозь. Видеть его страдающим, зная, что у неё больше нет права подойти и утешить его, было в тысячу раз больнее, чем любая обида. Она сделала свой выбор в порыве отчаяния, а теперь пожинала горькие плоды — свободу, которая была похожа на тюрьму, и объятия, в которых тонула лишь пустота. Она отпустила его и теперь должна была смотреть, как он уходит, не имея возможности даже позаботиться о нём. Это была её цена. И она была непомерно высокой.

***

tg: spvinsatti