Глава 29: Отражение в чужих глазах

Жуао должен был отвезти Элизабет к дому Пабло, подождать в машине двадцать минут и, если она не напишет и не выйдет, спокойно отправиться домой — с туманной надеждой, что два идиота всё-таки не поубивали друг друга и худо-бедно смогли поговорить.

Но он точно не ожидал увидеть её так скоро. Не прошло и двух минут, как дверь распахнулась, и она вышла. Не та, что вошла — гордая, собранная, с каменным лицом. А сломленная. Она шла, не глядя по сторонам, и её пальцы торопливо, почти яростно, вытирали предательские слёзы, текущие по щекам.

Он тут же завёл двигатель. Девушка молча открыла дверь, рухнула на пассажирское сиденье и уткнулась лбом в прохладный пластик торпедо, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Её плечи слегка вздрагивали.

Феликс смотрел на неё, на её сжавшуюся фигуру, и его обычно спокойное лицо омрачилось. Он не стал сразу трогаться с места.

— Лиз? — тихо позвал он. — В чём дело?

Она лишь снова, с силой, провела тыльной стороной ладони по глазам и отрицательно мотнула головой, вновь уткнувшись в торпедо.

Он не стал настаивать, просто положил руку ей на спину и начал медленно, успокаивающе водить ладонью по её напряжённым плечам. Машина тихо гудела, оставаясь стоять у тротуара.

Прошло несколько минут, прежде чем она выдохнула, и её дыхание перестало быть таким прерывистым. Она не поднимала головы, когда наконец заговорила.

— Там была... Анита.

Жуао на мгновение замер; его рука остановилась на её спине.

Он знал это имя.

— Анита? — переспросил он, чтобы убедиться, что ослышался.

— Да, — она с силой вытерла глаза и наконец откинулась на спинку кресла, глядя в тёмное лобовое стекло. — Сидела в его гостиной. Как будто так и надо. И он... — её голос дрогнул. — Он даже не сказал, что она там. Я вошла, а она смотрит на меня, как на незваную гостью. А он... я даже не видела его.

Она снова зажмурилась, словно пытаясь стереть эту картину с сетчатки.

— И ты сразу ушла? — мягко спросил парень.

— А что мне оставалось делать? — её голос сорвался на высокой ноте. — Остаться и устроить сцену? Спросить, что его бывшая забыла в его доме в тот вечер, когда он пригласил меня? Это же... это унизительно!

Она снова отвернулась к окну.

— И самое мерзкое... — прошептала она. — Я знаю, что он имеет право приводить домой кого и когда захочет, но зачем это делать, если он знал, что я приду? Специально показать, что ему плевать и он во всю развлекается?

Она горько усмехнулась, глядя в тёмное окно на проплывающие огни города.

— И ведь сработало. Я чувствую себя последней дурой, которая вообще надеялась, что этот разговор может быть о чём-то большем, чем пиар. Он даже не удосужился предупредить меня или отменить встречу. Просто выставил меня на посмешище перед своей... гостьей.

— Он идиот, — наконец произнёс он. — Полный, безнадёжный идиот. Даже если это было не специально, даже если это какое-то дурацкое стечение обстоятельств, — он посмотрел на неё. — Нормальный человек в такой ситуации либо предупредил бы тебя, либо отменил встречу. А не подставил бы тебя под такой удар.

— И знаешь что? — произнесла Элизабет. — Его потеря. Его огромная, дурацкая потеря. Потому что я пришла туда, пытаясь быть взрослой и решить вопрос, а он вёл себя как мальчишка, который даже не понимает, что творит.

Она тяжело вздохнула.

— Хотя, надо отдать ему должное, — продолжила блондинка с сарказмом. — Он хоть и идиот, но последовательный. Сначала я, которая не может определиться между двумя парнями. Теперь Анита, которая готова упасть к нему в объятия, как только появляется возможность. Похоже, его тянет к девушкам, которые видят в нём не парня, а... спасательный круг.

Жуао, всё так же глядя на дорогу, слегка покачал головой.

— Раньше мы иногда пересекались. Она... неплохая. Не думаю, что она какая-то корыстная. Просто... может, они теперь просто друзья?

Элизабет медленно повернула голову и исподлобья бросила на него колкий взгляд. Её бровь изящно поползла вверх.

— О, — протянула она, и в этом одном слоге поместилась целая гамма эмоций. — Значит, ты её защищаешь. Как трогательно. У тебя, выходит, своя слабость к «потрёпанным» жизнью девушкам?

Парень резко повернул голову к ней. Он тут же вернул взгляд на дорогу, но его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели.

— Лиз, — его голос прозвучал тихо, но с опасной сталью внутри. — Закрой тему. Сейчас же.

Но она, подстёгнутая его реакцией и собственной болью, не могла остановиться.

— Что, правда так болит? — она язвительно улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от дурного предчувствия. — Я же просто провожу параллели. Твоя бывшая, которая тебя изводила и использовала, и вот эта... Анита. И ты, как верный пёс, снова готов бросаться на защиту...

Р-Р-Р-Р-Р!

Резкий, оглушительный звук клаксона разорвал тишину. Феликс с силой ударил ладонью по рулю, и машина на секунду вильнула на пустой дороге. Он резко свернул к обочине и затормозил с визгом покрышек.

В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием обоих. Он не смотрел на неё, уставившись в тёмное лобовое стекло. Его челюсть была сжата так, что казалось, вот-вот хрустнут зубы.

— Никогда, — прошипел он, не поворачивая головы. — Никогда не сравнивай никого с ней. Ты не знаешь, о чём говоришь. И не смей говорить о том, чего лично не видела.

Он повернулся к ней, и в его глазах бушевала такая боль и такая ярость, что Элизабет инстинктивно отпрянула к двери.

— Прости, — прошептала она, отводя взгляд. — Я не хотела... Я просто...

Она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Гнев Жуао постепенно сменился тяжёлым, усталым молчанием.

— Ладно, — он наконец выдохнул, снова глядя на дорогу. — Ладно. Проехали.

Но её собственные мысли, подстёгнутые этой вспышкой, уже понеслись в новом, ужасающем направлении. Она смотрела в боковое стекло, но видела не улицы, а лицо Аниты в дверном проёме.

— Жуао... — её голос прозвучал очень тихо и неуверенно. — А что если... он и правда вернулся к ней?

Он медленно повернул к ней голову.

— Что?

— Ну посуди сам, — она жестикулировала, пытаясь выложить свои подозрения в логичную цепь. — Мы только расстались. И она тут же появляется. В его доме. Вечером. И он... он даже не предупредил меня. Как будто... как будто ей там быть уместнее, чем мне.

Она сжала руки в кулаки на коленях.

— Что, если всё это время... пока мы были вместе... они общались? А я была... — её голос дрогнул. — Просто временной заменой? Чем-то вроде... отвлечения? А теперь, когда я ушла...

Она не смогла договорить, закрыв лицо ладонями. Эта мысль была слишком унизительной и болезненной.

Жуао смотрел на неё, и его сердце сжалось.

— Лиз... — он начал мягко.

— Нет! — она резко опустила руки, в её глазах стояли слёзы. — Ты же общался с ними, когда они встречались! Скажи мне! Это похоже на правду? Он мог так поступить?

— А ты сама-то в это веришь? — приподнял бровь он. — Веришь ли ты, что всё, что было между вами — каждый смех, каждый разговор, каждая ссора — было одной большой ложью? Что ты для него всего лишь... «временная замена»?

Элизабет замерла. Она искала в его глазах подсказку, опровержение, что-то... но видела лишь усталое ожидание. Он заставил её взглянуть правде в глаза. Не правде о Пабло, а правде о ней самой.

Она не ответила. Медленно, будто все кости у неё вдруг стали свинцовыми, она наклонилась вперёд и снова уткнулась лбом в прохладную панель приборов. В этот раз это был не жест отчаяния, а жест капитуляции. Потому что глубоко внутри она знала ответ. Нет. Она не верила. Это было слишком жестоко, чтобы быть правдой. Но от этого не становилось менее больно.

***

Гави и Истон замерли перед старым зданием, которое когда-то, в лучшие времена, было кинотеатром. Теперь оно походило на выцветшую фотографию из прошлого: штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, некогда яркая неоновая вывеска «Ретро» мигала неровно, словно на последнем издыхании. Окна первого этажа были заколочены фанерой, а на втором — затянуты грязной пленкой, сквозь которую не проникал ни один лучик света. Воздух вокруг был густым и спёртым, пахнущим пылью и забвением. Казалось, сама мысль о том, чтобы зайти внутрь, была дурным тоном и прямой угрозой здравому смыслу.

И всё же слабый гул генератора и тусклый свет над запертой дверью свидетельствовали — место работало. Более того, над потрёпанным входом висел тот самый стилизованный под старую плёнку логотип, что был на визитке.

Когда-то «Ретро» был подарком эксцентричного олигарха своему старшему сыну на совершеннолетие. Мальчик, увлечённый кинематографом, мечтал о своём деле. Но мечты рассыпались в прах вместе с его жизнью — он спился и умер, не дожив и до тридцати. Кинотеатр перешёл к младшему брату, а от него — к его сыну. К тому времени от дедушкиного состояния не осталось и следа, и новый владелец, которому не досталось ничего, кроме долгов и этого ветхого здания, быстро нашёл, как зарабатывать. И что теперь происходило за этими стенами... знать было не просто нежелательно, а опасно для жизни.

— Что сказали твои связи? — спросил Пабло, не отрывая взгляда от мрачного фасада. — Нас встретят? Проведут?

Ромеро, не сводя глаз с телефона, безрадостно хмыкнул.

— Он сказал, что это охраняемая и пиздец какая секретная территория. За любое несанкционированное пресечение — штраф размером с твой годовой контракт, немедленный арест, блокировка всех счетов, тотальный крах карьеры, публичное порицание в каждой газете, уголовное дело по самой жёсткой статье и... цитата — «почти казнь». В общем, — Истон выдохнул. — Вход воспрещён. Категорически.

Гави выслушал этот оптимистичный монолог, медленно перевёл взгляд на ряды колючей проволоки, венчавшие забор по периметру, и с новым странным энтузиазмом в голосе спросил:

— Ну, пошли тогда?

Уголок губ блондина дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он воодушевлённо расправил плечи, как будто они действительно собирались на весёлый киносеанс.

— Ага, — бросил он и сделал первый решительный шаг вперёд к тёмному, как пасть, входу в «Ретро».

Дверь захлопнулась за ними, поглотив дневной свет, и они оказались в просторном, чуть затхлом фойе. На удивление, внутри всё выглядело... прилично. Пусть и потрёпанным жизнью, но это был самый настоящий кинотеатр: бархатные канатные ограждения, стойка кассы, даже витрина со слегка запылёнными пачками попкорна. И что самое удивительное — их никто не выгнал.

— Расслабься, — тихо сказал Истон, заметив настороженный взгляд Пабло. — Сюда водят и обычных людей, чтобы не вызывать лишних вопросов. Ввели в прокат пару старых фильмов. Для прикрытия.

Истон с небрежным видом подошёл к стойке регистрации и опёрся на неё локтем.

— Добрый вечер, — бросил он кассиру и ткнул пальцем в один из постеров. — Нам два билета. В последний ряд.

Пабло нахмурился.

— Мы сосаться идём?

— А зачем ещё я пригласил тебя на ночной сеанс? — Истон с самой невозмутимой улыбкой забрал два бумажных билета из-под подозрительного взгляда кассира и развернулся к другу.

Гави надул щёки.

— У тебя определённо есть план.

— В планах романтический вечер с тобой, — Ромеро издевательски обмахнулся билетами, как веером.

— Мы не кино пришли смотреть, да? — Пабло понизил голос.

— Ты предлагаешь заняться чем-то другим? — Истон протянул билеты пожилому контролёру у входа в зал.

Футболист нетерпеливо закатил глаза.

— Ладно. Всё равно не скажешь. Время ещё есть, сгоняю за попкорном. Тебе что брать? Тут вообще пиво есть? Ты паспорт брал? А где начос?! Я не понял... —  он в своём стиле засыпал вопросами, пока издалека разглядывал пустующую витрину со снеками.

— Лучше не бери ничего. Времени поесть не будет. Благодарю, сеньора, — он забрал билеты и прошёл за тяжёлую бархатную шторку, скрывавшую вход в зал. — Гавира, за мной.

Зал был почти пуст и погружён в полумрак. Они поднялись по мягкому ковру до самого верха.

— Ты хоть на что билеты взял? — Пабло выхватил у Истона помятые бумажки и вчитался, пока они пробирались к креслам в центре последнего ряда. — «Назови меня своим именем»? Ты прикалываешься?!

— Фильм как раз для нас, — невозмутимо ответил блондин, удобно устраиваясь в кресле.

— У тебя определённо едет крыша! — Гави недовольно оглядел пустые ряды перед ними.

Истон поудобнее уселся, загадочно улыбнулся большому серому экрану и сверился с наручными часами.

— Жаль, что нам придётся наслаждаться фильмом всего десять минут. Не успеем узнать, как герои влюбятся.

— А что будет через десять минут? — прошипел Пабло.

Ромеро ответил раздражающей доброй улыбкой. Гавира заворочался в кресле.

— Фильм для взрослых? — он повертел билетик в руке. — Может, мне некомфортно вместе с тобой всякий разврат смотреть.

Истон с наигранно-невинным выражением посмотрел на парня, расплываясь в многообещающей улыбке.

Пабло скептически протянул:

— Мне стоит бояться, что ты сошёл с ума?

В этот момент блондин резко встрепенулся, его поза из расслабленной мгновенно стала собранной. Он смотрел куда-то вниз, к входу в зал. Пабло последовал за его взглядом и увидел, как в полумрак медленно входят несколько девушек в неброской одежде.

— А вот теперь советую по-настоящему напрячься, — Истон сжал Пабло за рукав, его голос стал тихим. — И делай всё, что я скажу.

Девушки, вошедшие в зал, скользнули в первый ряд и устроились там, не проронив ни слова, словно исполняли заранее отрепетированную роль.

— Видишь их? — Ромеро наклонился к Пабло так близко, что его шепот был едва слышен. — Это место... что-то вроде убежища. Или склада живого товара. Сюда свозят девушек, которые работают на больших шишек. Не тех, что на верхушке, а их пешек. Если такому «боссу» нужна парочка умелых рук, чтобы сделать грязную работу, или... — Истон многозначительно посмотрел на Пабло. — Чтобы какая-нибудь симпатичная мордашка втерлась в доверие к его врагу, он обращается сюда. Здесь их подбирают, готовят, распределяют.

Гави медленно переваривал информацию, его взгляд скользнул по спинам девушек в первом ряду.

— Отлично. И те стриптизёрши... они отсюда?

— Ну, не просто так им давали эти визитки с киноплёнкой, — кивнул Истон. — Вероятно, это что-то вроде пропуска. Сам кинотеатр — лишь фасад. Где-то здесь, за потертыми обоями, должны быть помещения, покрытые тайной: кабинеты, комнаты для переговоров... или что-то похуже.

— Ты хочешь сказать, — Пабло сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Что я перешёл дорогу не какому-то сопернику, а... криминальному авторитету?

Блондин пожал плечами, его лицо оставалось невозмутимым.

— Ну, явно не путане.

Пабло с силой закатил глаза, пытаясь скрыть нарастающую панику.

— И как мы поймём, где это секретное место? Просто будем ходить и стучаться во все двери?

— Пока не знаю, — признался Истон, его взгляд блуждал по стенам зала, будто пытаясь найти скрытые двери. — Но у нас есть хотя бы один пропуск, — он похлопал по карману Гави, где лежала та самая визитка. — Это уже кое-что. А теперь смотри на экран и делай вид, что умираешь от любви к драме. На нас смотрят.

Они уставились на экран, где разворачивалась история, делая вид, что поглощены сюжетом. Но спины их были напряжены, а кожу ломило от чужих взглядов. Девушки в первом ряду несколько раз обернулись, их глаза скользнули по ним, задерживаясь на мгновение дольше необходимого.

И тут тяжёлая бархатная шторка у входа в зал дрогнула, и внутрь вошёл мужчина. Огромный, бородатый, с лицом, на котором читалась готовность к насилию как к чему-то обыденному. Его свирепый взгляд медленно прополз по рядам и остановился на них, на двух парнях в последнем ряду. Даже с учётом роста Истона и спортивного телосложения Пабло этот человек был явно габаритнее и опаснее.

У парней волосы встали дыбом.

— Что будем делать? — прошипел Гавира, не двигая губами.

— Есть одна идейка... — так же тихо ответил тот.

И прежде чем Пабло успел что-то сообразить, Истон резко схватил его за воротник и с силой притянул к себе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга, носы соприкоснулись. Гави инстинктивно попытался отстраниться, но блондин, не меняя выражения лица, ущипнул его за бок так больно, что у того перехватило дыхание.

— Хочешь, чтобы нас на месте прикончили? — сквозь зубы прошипел Ромеро, его губы были так близко, что Пабло чувствовал его дыхание.

— Поверить не могу, что мы это делаем, — сдавленно выдавил он, застыв в неловкой позе.

— Что? Не целуемся в действительности? — Истон прошептал ему прямо в губы, и в его глазах заплясали знакомые озорные огоньки, несмотря на весь адреналин в крови. — Мы можем, если хочешь. У меня есть опыт поцелуев с парнями.

— Кто бы сомневался, — сдавленно выдохнул Пабло.

— Что, не нравится наш первый поцелуй, милый? — Ромеро не отстранялся, его шёпот был игривым и язвительным, хотя ситуация оставалась смертельно серьёзной.

— Ты как та самая плохая подруга, которая лезет целоваться к твоему бывшему, — прошипел Пабло. — Лиз бы не оценила.

— Может, она захочет тройничок? — мазнул его Истон, и его губы дрогнули в улыбке.

— Может, ты хочешь кулак в нос вновь? — рявкнул он, уже теряя терпение от этой дурацкой игры.

В этот момент раздался оглушительный хлопок — тяжёлая дверь в дальнем конце зала захлопнулась. Огромный мужчина, бросив на них последний благосклонно-презрительный взгляд, развернулся и вышел.

Напряжение, сковавшее их, лопнуло. Они резко отстранились друг от друга, как ошпаренные.

— Пошли! — выдохнул Истон, уже вскакивая с кресла.

Не нужно было повторять дважды. Пабло рванулся за ним. Они пулей вылетели из своего ряда, слетели вниз по лестнице и ринулись к той самой двери, за которой только что исчез мужчина.

Они ворвались в узкий, тускло освещённый коридор за кинозалом. Впереди, в конце прохода, мелькнула тень огромного мужчины, скрывающаяся за поворотом.

— Держись! — крикнул Ромеро, и они рванули вперёд.

Погоня превратилась в адский квест. Они носились по лабиринту служебных помещений: мимо комнаты с пахнущими химикатами стеллажами, мимо кухни, где в огромных котлах что-то булькало, мимо двери, из-за которой доносились приглушённые голоса и звук печатающего принтера. Их преследовали. Свист и щелчки раций, тяжёлые шаги и крики с разных сторон. Один раз Гави чуть не влетел в группу таких же мрачных типов, но Истон резко дёрнул его в боковой проход, в тёмный чулан, полный швабр и вёдер. Они стояли, прижавшись друг к другу, затаив дыхание, пока мимо прошли люди.

Выбравшись, они снова пустились вдогонку, пока не выскочили в какой-то заброшенный внутренний двор. Прямо перед ними, у высокого забора, стоял тот самый бородач и ещё двое. Мужчина обернулся, увидел их и его лицо исказилось злобной усмешкой. Он что-то крикнул своим подручным и скрылся в тёмном проёме в стене какого-то длинного, низкого здания, больше похожего на сарай.

— Туда! — Истон, не раздумывая, рванул к этому проёму.

— Ты ебанутый!? — смог лишь произнести Пабло.

Но деваться было некуда.

Они влетели внутрь, и тяжёлая металлическая дверь с лязгом захлопнулась за ними, погрузив всё в почти полную темноту. Свет пробивался только сквозь щели в стенах и пыльное зарешеченное окно под потолком.

Они стояли, тяжело дыша, осматриваясь. Это был и правда сарай. В воздухе висела пыль, пахло старым деревом, маслом и чем-то ещё сладковатым и химическим. Вдоль стен громоздились ящики, какие-то свёртки, старые кинопроекторы. И посреди всего этого хаоса на грубо сколоченном столе стояло несколько ноутбуков, мигающих огоньками, а рядом — стопки папок и... знакомые дизайнерские сумки, точь-в-точь как у Камилы.

— Бинго, — выдохнул Ромеро, подходя к столу. — Похоже, мы нашли их штаб-квартиру. Или хотя бы один из складов.

Истон сделал шаг к столу с ноутбуками, его рука уже тянулась к одной из папок. В этот момент из густой тени между стеллажами вынырнула массивная фигура. Глухой звук удара по голове оглушительно прозвучал в тишине сарая. Блондин замер на месте; его тело на мгновение обмякло, а затем безвольно рухнуло на цементный пол, не издав ни звука.

Пабло стоял с приоткрытым ртом; мозг отказывался обрабатывать произошедшее. Он видел, как знакомый силуэт Истона лежит неподвижно, и это зрелище было страшнее любых криков.

И тут его собственное оцепенение лопнуло. Он осознал: шорох шагов. Сзади. Справа. Слева.

Гави резко обернулся. Из теней, словно призраки, вышли несколько человек. Они молча окружили его, смыкая кольцо. Их лица были каменными; в руках у одного поблёскивал увесистый гаечный ключ — тот самый, что только что опустошил Истона.

Он оказался в ловушке.

— Дерьмо...

***

Элизабет стояла на танцполе, вибрации баса проходили сквозь неё, от пяток до макушки, словно пытаясь вытряхнуть из души всю накопившуюся тяжесть. Голос вокалиста группы Glass Animals плыл над толпой, и она закрыла глаза, позволяя музыке унести себя. Да, она сказала Жуао, что не хочет. Сказала, что не в том состоянии для концертов и толпы. Но что ей оставалось делать?

Пабло ведь жил дальше. Эта мысль впивалась в сердце острым лезвием. Он не сидел, сложа руки, не горевал об их разрыве. Он... проводил время. В объятиях бывшей. Аниты. И Элизабет отчаянно не хотела думать о том, что уже могло произойти между ними за эти дни. Не хотела представлять его руки на её талии, его губы... Она с силой выдохнула, пытаясь заглушить эти образы громкой музыкой.

А Анита... Анита была его первой любовью. Та самая, с которой всё начиналось — неловкие свидания в парке, первые поцелуи, обещания, данные шёпотом под звёздами, которые казались тогда вечными. Та, с которой он делился самыми глупыми и самыми сокровенными мыслями, когда мир был проще. Первая любовь — это не просто бывшая. Это фундамент, на котором строится всё остальное. Это шрам, который никогда полностью не заживает и ноет при смене погоды. И теперь этот шрам снова был рядом с ним. В его доме. В его жизни.

Поэтому она имела право. Чёрт возьми, она имела право расслабиться хотя бы немного. Всего лишь сходить на концерт — в чём, собственно, проблема? Она не убегала от реальности. Она просто... делала паузу. Возможность подвернулась сама собой, когда Феликс вчера вечером, глядя в окно, вдруг упомянул, что у него есть лишний билет, но он не знает, с кем пойти. Она увидела в этом знак. Не попытку сблизиться с ним, а шанс вырваться из замкнутого круга своих мыслей. Шанс почувствовать себя не Элизабет, брошенной и преданной, а просто Элизабет — молодой девушкой на концерте любимой группы.

Блондинка открыла глаза, подняла руки вверх, подхваченная ритмом, и позволила улыбке тронуть свои губы. На один вечер она могла позволить себе забыть.

Она погрузилась в музыку, позволяя телу двигаться свободно, почти инстинктивно. Окружающие её люди были просто размытыми силуэтами; их смех и крики сливались в единый гул, который заглушал навязчивый внутренний диалог. Здесь, в этой пульсирующей массе, не было места Пабло, Аните или призракам прошлого. Было только здесь и сейчас — громкий бит, цветные прожекторы, выхватывающие из темноты восторженные лица, и странное, освобождающее чувство анонимности.

Жуао стоял рядом, не пытаясь танцевать, но и не выглядя неуместно. Он просто был там, время от времени кидая взгляд в её сторону и кивая в такт музыке. Его присутствие было спокойным и ненавязчивым. Он не пытался заговорить с ней, не требовал её внимания, и она была ему за это благодарна. Он дал ей пространство, чтобы дышать.

И в какой-то момент, когда гитары заиграли особенно пронзительный пассаж, а толпа взорвалась ликующим рёвом, Элизабет почувствовала это. Не радость — до неё было ещё далеко. Но нечто иное — лёгкость. Минутное, хрупкое освобождение от гири, что давила на её грудь последние дни. Она зажмурилась, запрокинула голову и просто слушала, позволяя звукам смыть с себя всё лишнее. Всего на одну песню. Всего на один вечер. Этого было достаточно.

Она заставляла себя отпустить. Сознательно, почти с усилием, разжимая невидимые тиски внутри. Она сосредоточилась на музыке, на ритме, отстукивающем в висках, на ощущении собственного тела в движении. Возможно, в этом ей помогала та пара шотов текилы, выпитых для храбрости перед концертом. Возможно... лёгкое головокружение и размытие острых углов были именно тем, что ей было нужно.

И вот она уже не просто стояла рядом с Жуао, а ловила его взгляд, когда поворачивалась, и улыбалась — не той вымученной улыбкой, что была у неё на лице последние дни, а чем-то более лёгким, почти естественным. Он улыбался в ответ, и в его обычно спокойных глазах появлялись тёплые искорки, отражающие мигающий свет.

Они не говорили. Слова были бы бесполезны в этом грохоте. Но между ними начал выстраиваться другой диалог. Когда толпа внезапно качнулась, он инстинктивно протянул руку, чтобы её поддержать, и не убрал её, когда равновесие вернулось. Его ладонь легла на её талию, и это прикосновение было не собственническим, а защищающим. Она не отстранилась. Наоборот, она слегка прижалась к его руке, чувствуя твёрдую опору.

Португалец наклонился к её уху, чтобы что-то сказать, и его дыхание коснулось её кожи, вызвав мурашки. Девушка не расслышала слов, но кивнула, притворяясь, что поняла, и её смех смешался с рёвом толпы. Временами они просто стояли близко, плечом к плечу, наблюдая за сценой, и это молчаливое единение было красноречивее любых разговоров. Расстояние между ними таяло с каждой минутой, уступая место новому, невысказанному напряжению — тёплому, тревожному и невероятно притягательному. Воздух, казалось, густел вокруг них, и Элизабет понимала, что они движутся к какой-то невидимой черте. И она не испытывала желания остановиться.

И вот музыка сменилась на медленную, гипнотическую композицию. Прожектора погасли, оставив сцену в синеве, и толпа затихла, покачиваясь в такт. Жуао не убрал руку с её талии. Наоборот, его вторая рука нашла её ладонь, их пальцы переплелись. Он смотрел на неё в полумраке, а его взгляд был вопросом.

А блондинка, опьянённая музыкой, текилой и отчаянной потребностью чувствовать что-то, кроме боли, нашла в себе силы кивнуть. Это был почти невидимый жест, но он его уловил.

Он наклонился, и его губы коснулись её губ.

Это был шквал. Голодный, отчаянный, властный. Его язык вторгся в её рот, и она ответила с той же дикой энергией, впиваясь пальцами в его плечи, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь стереть память о других губах, о другом прикосновении. Это был поцелуй-битва, поцелуй-забвение, где не было места мыслям — только ощущения: вкус его, смешанный с её помадой, запах его кожи, жар, разливающийся по всему телу.

Они стояли, слившись воедино посреди толпы, не замечая никого вокруг, пока мир не сузился до точки соприкосновения их губ, их тел и их учащённого дыхания.

Когда они наконец, задыхаясь, разомкнули объятия, Элизабет, с разгорячёнными щеками и пересохшими губами, смотрела на него в полном смятении. А потом, как ледяной душ, пришло осознание.

Это ничего не значит.

Поцелуй был приятным. Жуао был добр, стабилен, он был здесь. Но её сердце — её израненное, глупое сердце — не участвовало в этом. Оно осталось там, в прошлом.

Груди вздымались, губы горели. В глазах Феликса плясали тёмные огни — торжество, желание, вопрос. Элизабет видела своё отражение в его зрачках — растрёпанную, с размазанной помадой, живую.

И тут же её накрыла новая волна. Не мыслью, а чистой, животной потребностью. Потребностью не чувствовать, не анализировать, не помнить.

А плевать.

Сейчас ей было плевать. Плевать на боль, на предательство, на призрак Аниты в дверном проёме, на разбитое сердце, которое, казалось, навсегда осталось с Пабло. Плевать на последствия, на завтрашний день — на всё.

Словно прочитав её мысли, Жуао снова наклонился. На этот раз его поцелуй был сладким, неумолимым завоеванием. Он был густым, как мёд, и опьяняющим, как крепкое вино. Она ответила с той же отчаянной самоотдачей, впуская его и теряя себя в этом ощущении, позволяя ему смыть всё — обиду, ревность, чувство собственной ненужности.

Она цеплялась за этот поцелуй, как утопающий за соломинку, зная, что он не спасёт, но давая себе последнюю отсрочку перед тем, как снова окунуться в холод реальности.

***

эх, Лиз-Лиз...узнает ли Пабло?

tg: spvinsatti