Глава 22: Неверный выбор

В данную минуту Габриэль отчаянно хотелось исчезнуть. Сжаться в комок и растаять в воздухе. Было до горькой иронии забавно: вот она, сидит дома у парня, в которого была безумно, по-глупому, по-юношески влюблена. А он, судя по всему, думал сейчас точно не о ней.

Весь день она ловила себя на том, что её взгляд бессознательно искал его. И каждый раз Педри был рядом с другой. Он не отходил от Элизабет ни на шаг. Провожал её из одного корпуса в другой, говорил с ней тихим, успокаивающим тоном, который Карлес слышала лишь пару раз, обращённым к ней самой. Он приносил ей воду, и его пальцы осторожно касались её ладони, а взгляд был полным такой сосредоточенной заботы, что у Габриэль закипала кровь.

И самое ужасное было в том, что её можно было понять. Элизабет выглядела ужасно — бледная, с синяками под глазами. Она, конечно, нуждалась в поддержке. Но от этого понимания не становилось легче. Обида была мелкой, уродливой и от этого ещё более едкой. Она обижалась не на него за участие, а на саму себя — за эту дикую, неконтролируемую ревность, которая прожигала её изнутри, словно кислота.

Она видела, как он наклоняется к ней, что-то шепчет, и его лицо становится мягким, каким оно бывало только в самые личные моменты. И Габриэль ловила себя на мысли, что злится на эту несчастную девушку. Злится за то, что та снова, пусть и не по своей воле, оказалась в центре его вселенной. Пусть даже в роли жертвы, пусть даже из чувства долга. Она была там, а Габриэль оставалась здесь, на периферии с щемящим чувством, что их едва зародившаяся связь может рассыпаться в прах под грузом его прошлого и её настоящего горя.

Жгучая ревность была не просто эмоцией. Она была физической болью где-то под рёбрами, заставляя сжиматься сердце каждый раз, когда он проходил мимо, даже не заметив её, весь поглощённый чужим несчастьем.

Но сейчас-то она была у него дома. В его личном пространстве, где пахло его одеколоном, где на полке валялась его зарядка от телефона, а на спинке стула висела его же футболка. Однако изменилось не многое. Гонсалес, удобно устроившись в кресле, периодически ворчал на что-то в телефоне, яростно листая экран пальцем. Его брови были гневно сдвинуты, и брюнетка не сомневалась ни секунды — это было связано с блондинкой. С поиском квартиры, с переговорами, с её проблемами. Он был полностью поглощён этим.

И снова эта едкая мысль: Элизабет была особенной. Не просто красивой, а какой-то... одухотворённой. Её хрупкость, её боль делали её образ завершённым, трагичным и оттого притягательным. Рядом с ней Габриэль, со своим практичным умом, белым халатом и чёткими планами на будущее, чувствовала себя неуклюжей, земной и серой. Хотя, если так подумать, кто она? Габриэль Карлес — будущий дипломированный врач, подающая огромные надежды; её ждала блестящая карьера. А Элизабет? Что она? «Красивая мордашка?» — с горькой усмешкой подумала брюнетка. Нет, конечно. И она сама была красоткой — это она знала.

Но первая... первая очаровывала каждого. Казалось, в ней был встроенный магнетизм, притягивающий беды и восхищение в равной степени.

Габриэль с силой тряхнула головой, пытаясь отогнать от себя все эти ядовитые мысли. Она вела себя как глупая завистливая девочка. Элизабет сейчас действительно нелегко. Она пережила расставание, публичный позор; её жизнь находилась на грани. И разве это плохо, что Педри как настоящий друг старается ей помочь? Они ведь всего лишь друзья. Он сам это сказал.

Она повторила эту фразу про себя несколько раз как мантру: «Всего лишь друзья». Но от этого в груди не становилось теплее. А холодное липкое чувство ревности продолжало точить её изнутри, напоминая, что логика и благородство — слабая защита против голого животного чувства.

В голове само собой всплыло его недавнее обещание, данное на скамейке под солнцем:

«— Договорились. Но только... скажи, какие у тебя любимые цветы?

— Ромашки. Но только если они от тебя.»

Естественно, сейчас ему было не до ромашек. Не до неё.

— Педро, — позвала она тихо.

Он поднял на неё глаза, и она выразительно посмотрела на него, потом на телефон в его руке, потом снова на него. В её взгляде не было упрёка, но была усталая просьба о внимании. О том, чтобы он ненадолго вернулся в настоящее, в эту комнату, где была она.

Брюнет замер на секунду, затем тяжело, с осознанием своей вины, вздохнул и отложил телефон на журнальный столик экраном вниз.

— Извини, — произнёс он, проводя рукой по лицу. — Это... там одно дело. Заняло все мысли.

Она молча кивнула, поджав губы. Слова «я понимаю» не шли с языка. Вместо этого она встала с дивана и подошла к телевизору.

— Может, посмотрим что-нибудь?

Он смотрел на неё, и в его глазах читалась борьба — между чувством долга к той, кому было хуже, и пониманием, что та, что здесь, рядом, тоже нуждается в нём. Наконец он слабо улыбнулся.

— Да. Давай. Только ничего тяжёлого, а то голова и так кипит.

Габриэль включила телевизор, и экран ожил, заполняя комнату посторонними звуками и движением. Они устроились на диване, и первые минуты прошли в неловком молчании под звуки какого-то комедийного сериала. Юмор был плоским, но заполнял пустоту.

Внезапно Педри повернулся к ней, его лицо снова стало серьёзным.

— Слушай, а ты... не получала больше никаких посланий? От того поклонника? — спросил он, стараясь звучать непринуждённо, но у него это плохо получалось. — И кстати, этот новый физио... как его... я слишком часто вижу его в вашем кабинете в последнее время.

Карлес посмотрела на него с лёгким удивлением, а потом на её губах появилась понимающая улыбка.

— Педро, — сказала она мягко. — Это его кабинет тоже. Он работает там. Это его должность — быть в медицинском кабинете.

Он на мгновение смутился, но тут же нахмурился, не желая сдаваться.

— Я не знаю, он кажется слишком подозрительным.

— Ты слишком драматизируешь, — парировала Габриэль, но улыбка не сходила с её лица. — И нет, больше никаких стихов я не получала. Успокойся уже.

— Мне это не нравится, — твёрдо повторил Гонсалес.

— Педро, ты ревнуешь? — приподняла брови она.

Брюнет замер на секунду, пойманный врасплох прямым вопросом. Его щёки слегка порозовели, и он отвёл взгляд, делая вид, что снова заинтересовался происходящим на экране.

— Я просто... беспокоюсь, — пробормотал он, но это прозвучало неубедительно даже для него самого. — Это нормально — беспокоиться за... друзей.

— Конечно, нормально, — закатила глаза она. — А ещё друзьям нормально целоваться. Или это уже выходит за рамки твоей дружеской заботы?

Педри изумлённо смотрел на неё несколько секунд, его мозг явно перезагружался, пытаясь найти подходящий ответ на такую прямую атаку. Затем его взгляд из смущённого стал тёплым, глубоким, и уголки губ приподнялись, как это происходило всегда, когда он пытался сдержать улыбку.

— Габи...

— Что? — усмехнулась она, поднимая подбородок и бросая ему вызов.

Он не стал ничего отвечать. Вместо этого его рука медленно поднялась и легла ей на щеку. Ладонь была тёплой, и это простое прикосновение заставило её дыхание остановиться. Его большой палец нежно провёл по её скуле, и он наклонился вперёд.

Их губы встретились нежно в поцелуе. Но для Габриэль это было как удар током. Вся её бравада, все шутки мгновенно испарились. Её мир сузился до этого прикосновения. Она забыла, как дышать.

Её пальцы инстинктивно впились в ткань его футболки на груди, чтобы не упасть, хотя она и так сидела. Когда он начал отстраняться, она бессознательно потянулась за ним, продлевая поцелуй ещё на секунду, на две.

Он отодвинулся всего на сантиметр, его лоб касался её лба, а дыхание смешалось с её прерывистым, сбившимся дыханием.

— Ну что? — прошептал он. — Всё ещё друзья?

Брюнетка не смогла вымолвить ни слова. Она могла только молча покачать головой, чувствуя, как безумно стучит её сердце. В этот момент она была готова отдать всё на свете — свои дипломы, свои амбиции, всё что угодно — лишь бы этот миг никогда не заканчивался.

***

Жуао не мог спать почти всю ночь. Потолок в темноте казался бесконечным полотном, на котором его мозг проецировал один и тот же образ: Элизабет с разбитым взглядом, сжимающая ручку чемодана так, будто это её последний якорь. И каждый раз, когда эта картина всплывала, его сердце сжималось с новой, болезненной силой.

Разум вступал в яростный спор с чувствами. Пабло был его близким другом, почти братом. А теперь его девушка — хоть и бывшая — жила под одной с ним крышей. Это было сомнительно со всех точек зрения. Правильным было бы найти ей другое место, любое. Но тогда, в раздевалке, он случайно подслушал обрывок её разговора с Педри о том, что ей буквально некуда деться. И он просто не смог промолчать. Не смог не предложить.

Он убеждал себя, что всё под контролем. Девушки у него не было. Их с Элизабет не связывала какая-либо романтика, лишь общее знакомство и жалость с его стороны. Поэтому и проблем возникнуть не должно. Логично. Но в глубине души парень был уверен, что Пабло, если узнает, отнесётся к этому совершенно иначе. Мысль о возможном конфликте с другом оставляла во рту горький привкус.

Утром он лежал, притворяясь спящим, и украдкой наблюдал за ней через приоткрытую дверь спальни. Элизабет с явной синевой под глазами двигалась по гостиной. Она аккуратно застилала диван, тщательно разравнивая каждую складку на покрывале. Потом отнесла свою вчерашнюю чашку на кухню и вымыла её, стараясь не производить шума. Её пальцы поправляли её вещи, сложенные на стуле, пытаясь придать этой куче хоть какой-то порядок.

Эта трогательная, отчаянная попытка сохранить достоинство, быть незаметной, не стать обузой растрогала его сильнее, чем любая истерика. В этих простых действиях было столько силы, что его собственные сомнения на мгновение отступили. Он закрыл глаза, делая вид, что только что проснулся, и громко зевнул, давая ей знать, что можно выходить из своего кокона. В эту минуту он почти не сомневался, что поступил правильно.

Он мог бы просто бросить «еда в холодильнике», но вместо этого подошёл к кофемашине и, к её удивлению, приготовил два капучино. Поднося ей кружку, он неуверенно уточнил:

— Без сахара, да? Кажется, ты так пила.

Элизабет взглянула на него с безмолвным изумлением, а затем на её губах дрогнула первая за последние дни настоящая, слабая, но искренняя улыбка.

— Да. Спасибо, Жуао.

Они сели за стол; тишина была тягостной. Элизабет сделала глоток, закрыла глаза, и на её лице наконец-то появилось что-то, отдалённо напоминающее расслабление. Казалось, лёд тронулся.

И в этот момент её телефон, лежавший на столе, завибрировал и заиграл знакомый ритм — «Heat Waves» Glass Animals.

Феликс машинально взглянул на экран. Там горело имя: «Дон Жуан». Он скептически приподнял брови. Звонок был настойчивым.

Блондинка вздохнула, её плечи снова напряглись. Она взяла трубку.

— Алло?

Из динамика послышалась быстрая, эмоциональная мужская речь. Жуао не мог разобрать слов, но тон был настойчивым, почти требовательным.

— Я не дома, — тихо сказала Элизабет.

В ответ поток речи усилился.

Она прикрыла глаза ладонью, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Ист, — её голос прозвучал устало, но без колебаний. — Мы с Пабло расстались.

Из телефона донёсся оглушительный, отчётливый крик, который Жуао расслышал идеально:

— ЧЕГО, БЛЯТЬ?!

Элизабет отодвинула трубку от уха.

— Да, — продолжила она уже более резко. — Приезжать не надо. Со мной всё в порядке. Всё, да. О Боже, Истон. Пока.

Она бросила телефон на стол. Её руки снова слегка дрожали.

Жуао сидел напротив, держа свою кружку, и в его голове роилась целая туча вопросов. Кто этот «Дон Жуан»? Он выразительно посмотрел на неё, подняв брови в немом вопросе.

Элизабет поймала его взгляд и с лёгким вздохом провела рукой по волосам.

— Ты не подумай ничего такого, — сказала она, предвосхищая его мысли. — Это мой лучший друг. Истон.

— Ромеро? — уточнил Жуао, на лице которого мелькнуло понимание, смешанное с лёгким скепсисом.

— Ага, — она кивнула. — Знакомы?

Парень фыркнул и отхлебнул кофе.

— Сложно не быть наслышанным о его... хм, как бы это помягче... похождениях.

Элизабет тихо усмехнулась.

— Ну, он любит произвести впечатление. Но под этой блажной оболочкой скрывается золотой человек. Он скоро прилетит в Барселону, — добавила она. — У него были насыщенные модельные дни в Милане, вот он и рвётся обратно, чтобы всё узнать и «всё исправить», как он выражается.

— Надеюсь, он не собирается начать таскать тебя по всем местным тусовкам,— уточнил Феликс, с трудом представляя, что именно этот персонаж может «исправить» в и без того сложной ситуации.

— На самом деле он просто замечательный друг и не будет делать то, что причинит мне боль, — вздохнула девушка. — Он всегда был таким. Моим личным катапультированием из любой беды. Иногда, правда, его методы... экстремальные.

Жуао усмехнулся, качая головой.

— Ладно, я понял. Защитник в образе плейбоя. Будет интересно познакомиться.

Неловкая пауза повисла в воздухе, и чтобы заполнить её, парень кивнул на телефон.

— Кстати, классный трек. «Heat Waves».

На лице Элизабет мелькнуло удивление.

— Ты слушаешь Glass Animals?

— А что? — он пожал плечами. — У них крутые песни. «Take А Slice» вообще бомба.

— Боже, — она слабо улыбнулась. — Я думала, парни в раздевалке слушают только реп.

— Ну, мы многогранные,— с наигранной серьёзностью ответил Жуао, и они оба рассмеялись.

— Кстати,— вспомнил он. — Они, по-моему, скоро в Барселоне должны выступать.

Элизабет кивнула, но её взгляд снова стал отстранённым. Она посмотрела в окно, и улыбка сошла с её лица.

— Круто,— сказала она сдержанно. — Но мне сейчас, честно говоря, не до концертов.

— Я понимаю,— быстро согласился Феликс. — Просто... имей в виду. На будущее.

Он не стал развивать тему. Этот маленький музыкальный мэтч стал яркой, но короткой вспышкой в тумане её горя. Но он запомнил его.

Они допили кофе в комфортном молчании. Элизабет встала и отнесла свою кружку к раковине.

— Спасибо за завтрак, Жуао. И за всё остальное.

— Не за что,— он ответил просто. — Если что — я тут.

Она кивнула и направилась в гостиную, чтобы закончить уборку. Жуао остался сидеть за столом, глядя в окно. В воздухе всё ещё витал призрак недавнего смеха, и он поймал себя на мысли, что ему было не просто жаль её. Ему было... интересно. И эта новая нота в привычном чувстве ответственности смущала и тревожила его куда сильнее, чем возможный гнев Пабло.

***

Элизабет действительно считала себя везучей. Если бы ей в пятнадцать лет сказали, что она через пару лет, переехав на свою больную голову в другую страну к другу из интернета, не только останется жива-здорова, но и обретёт в его лице семью, она бы ни за что не поверила. Это была авантюра, чистейшее безумие. Но её не убили, не обманули, не вышвырнули на улицу. Наоборот, Истон стал её опорой.

Потом была работа мечты. Путь к ней был усыпан не розами, а скорее битым стеклом; иногда хотелось всё бросить и уехать. Но она прорвалась.

И люди... Она познакомилась с такими личностями, о которых читала разве что в глянцевых журналах. Мир распахнулся перед ней.

А потом был Пабло. Любовь. Та самая, о которой пишут в книгах и поют в песнях. Это было очень ярко, очень страстно, хоть и сложно. Он был её домом, её самым большим выигрышем в этой лотерее под названием жизнь. Она любила его не только за улыбку или за то, как он смотрел на неё. Она любила его за то чувство полной, абсолютной принадлежности, которое он ей дарил. С ним она перестала быть чужой. С ним она была собой — настоящей, без масок.

Именно поэтому последние недели были похожи на стремительное падение в бездну. Всё, что она с таким трудом строила, рушилось на глазах с оглушительным грохотом. Но самое страшное было даже не публичное унижение, не гнев фанатов, не жалость в глазах коллег. Самое страшное была физическая боль от его отсутствия.

Её тело, привыкшее засыпать под звук его дыхания, протестовало против тишины. Руки сами искали его тепло по ночам и натыкались на холодную простыню. В горле стоял ком, мешающий дышать полной грудью. Мир потерял краски и запахи. Еда стала безвкусной, музыка — раздражающим шумом. Она чувствовала себя ампутантом, который продолжает ощущать фантомные боли в отсутствующей конечности. Только её отсутствующей конечностью была половина её души.

И хуже всего было осознание, что её везение, её счастливая звезда, которая так долго хранила её, наконец-то отвернулась. И, возможно, навсегда.

Она прокручивала в голове одну и ту же мучительную плёнку: а чем он занимается сейчас? Прямо в эту минуту?

Варианты возникали самые разные, один болезненнее другого. Может, он один, заперся в своей квартире и тоже не находит себе места, переживая их разрыв? Эта мысль была самой щемящей и, увы, самой маловероятной.

А может, он уже не один? Может, с ним сейчас та самая брюнетка из Инстаграма, что всегда оставляла под его фото слишком восторженные комментарии? Или какая-нибудь новая знакомая, не обременённая грузом их общего прошлого? В конце концов, она сама его бросила. Он — взрослый, знаменитый, привлекательный парень. У него есть потребности, и она знала о них лучше кого бы то ни было. Знакомство с его... ненасытностью было одним из самых ярких открытий в их отношениях.

Но знать головой — это одно. А чувствовать душой — совсем другое. При мысли о том, что его руки, которые так нежно держали её, могут касаться кого-то другого, к горлу подкатывал тошнотворный ком. Дыхание перехватывало, а в груди разливалась жгучая, иррациональная ревность, против которой не было логических аргументов.

И самое парадоксальное было в том, что она сама, в своём нынешнем состоянии, не могла представить себя рядом с другим мужчиной. Сама мысль о том, чтобы позволить кому-то прикоснуться к ней, вызывала почти физическое отвращение. Её тело, её сердце всё ещё принадлежали ему. Даже когда разум кричал, что всё кончено. Эта дисгармония между чувством и реальностью разрывала её на части, оставляя в полной, оглушающей пустоте.

Элизабет заставила себя подняться на трибуны, сжимая в руках телефон. Она считала себя достаточно ответственным человеком, чтобы, в каком бы аду ни находилась её душа, работа всегда оставалась на первом месте. Профессионализм был её последним щитом — единственным, что ещё держалось в этом рушащемся мире.

Но смотреть на поле было тошнотворно. Зелёный газон, яркие майки игроков, их крики и смех — всё это было таким живым, таким нормальным. А её нормальное лежало где-то в осколках. И самый большой осколок торчал именно здесь — Пабло не был среди тренирующихся. Он всё ещё оставался отстранённым. Хотя, будь он здесь, стало бы ей легче? Вряд ли. Видеть его каждый день, чувствовать его близость и знать, что между ними пропасть, было бы ещё мучительнее.

И в этот момент боковым зрением она уловила движение у выхода из тоннеля. Сердце ёкнуло, узнав его ещё до того, как мозг успел обработать информацию. Гави. Он вышел на край поля, его поза была скованной, а взгляд — отсутствующим.

И тут же, словно по сигналу, несколько парней оторвались от разминки и устремились к нему. Педри первым оказался рядом, хлопнул его по плечу и что-то тихо сказал. Потом подбежал Фермин, обнял его за шею, пытаясь растормошить. Жуао подошёл чуть поодаль, но его лицо выражало молчаливую поддержку. Они окружили его, живой, дышащей стеной братства, которого его лишили официально, но не по-человечески.

И вот тогда Элизабет окончательно сломало.

Слёзы хлынули ручьём. Её тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать истерику, но она вырывалась наружу прерывистыми, хриплыми всхлипами. Пальцы так сильно впились в край футболки, что побелели костяшки.

Она видела, как он пытается улыбнуться в ответ ребятам, как кивает, но его глаза остаются пустыми. И она знала эту пустоту. Она жила в ней. Они были связаны теперь не любовью, а общей болью, общим падением. И вид того, как его друзья пытаются его поднять, был одновременно самым прекрасным и самым невыносимым зрелищем. Потому что её никто так не обнимал. Потому что она была по другую сторону баррикады. Потому что она была той, кто его бросил.

Её трясло так сильно, что зуб на зуб не попадал. Она опустила голову, чтобы никто не увидел её истерики, но слёзы капали и капали. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все звуки стадиона. В этот момент она готова была отдать всё, чтобы оказаться там, внизу, среди них. Просто чтобы иметь право подойти и обнять его. Но это право она сама же у себя и отняла.

Их взгляды встретились.

Это длилось всего долю секунды, но время словно остановилось. Гавира поднял голову, отвлекаясь от ребят, и его глаза нашли её на трибунах. В них не было ни гнева, ни упрёка — только одна сплошная, бездонная боль. Та самая, что разрывала её изнутри.

И в этот миг всё внутри Элизабет рванулось к нему. Инстинктивный порыв, сильнее разума, сильнее гордости, сильнее всех обид. Она чуть не вскочила с места, чтобы бежать вниз по лестницам через всё поле, чтобы просто прижаться к нему и закричать, что это всё ошибка, что они должны быть вместе, что ничего этого не было.

Но её тело не двинулось с места. Оно было парализовано этим взглядом и грузом принятого решения.

Элизабет не должна была позволять эмоциям брать верх. Она должна была делать вид, что всё в порядке. Но видимо, она всё-таки плохой работник.

Собрав последние силы, она резко встала, чуть не уронив телефон, и, не глядя больше в сторону поля, почти побежала к выходу. Она не сдерживала слёзы — они текли ручьём, слепляя ресницы, а всхлипы душили горло.

Она практически ворвалась в пустую женскую раздевалку, свернула в угол и упала на лавку, спрятав лицо в ладонях. Тело снова затряслось от беззвучной истерики.

И тут начался ад. Мысли, которые она пыталась загнать в самый дальний угол сознания, вырвались на свободу с новой силой.

А что если они правы? Что если он действительно мог это сделать? Ударить? Затащить? Она знала его вспыльчивый характер, его железную хватку, когда он был зол. Видела, как он в ярости мог хлопнуть дверью или швырнуть что-нибудь. Но по отношению к женщине? К незнакомой девушке?

Нет, не мог, — отчаянно твердила она сама себе. Это не он. Она его знает. Она спала с ним рядом, она видела его слёзы; она знает, как он боится повторить судьбу отца.

Но следом накатывала новая волна. А может, она просто не хочет верить? Может, она, как та лягушка, которая варится в кастрюле, не замечая, как температура поднимается? Может, все эти мелкие ссоры, его ревность, его резкость — это и были тревожные звоночки?

Её метало из стороны в сторону. В одну минуту она была готова проклинать его за возможные поступки; в другую — ненавидеть себя за то, что усомнилась в нём в самый трудный момент. Она не знала, кому верить: ему? Тем девушкам? Своим ощущениям? Своим глазам, которые видели шокирующие кадры? Своему сердцу, которое разрывалось от любви к нему?

Она уткнулась лбом в свои ладони и не было никого, кто мог бы вывести её из этого лабиринта боли и сомнений.

***

Кабинет Оливии. Пау, развалившись в кресле напротив её стола, с лёгкой нагловатой ухмылкой водил кончиком ручки по её записной книжке.

— Значит, отец сегодня вечером? — тянул он, явно наслаждаясь моментом. — А если я всё-таки рискну зайти на чай? Мне кажется, мои манеры не так уж плохи.

Оливия, делая вид, что проверяет почту, подняла взгляд из-под длинных ресниц.

— Твои манеры, Кубарси, напоминают мне дикого барсука, который забрался на званый ужин. Мило, но непредсказуемо.

— Барсуки тоже могут быть обаятельными, — не сдавался он, наклоняясь ближе через стол. Его пальцы почти коснулись её руки.

— Хочешь потом адскую тренировку?

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив в кабинет взволнованного Ламина. Он стоял на пороге, запыхавшийся, с глазами, круглыми от услышанной новости.

— Вы не представляете, что я только что подслушал! — выпалил он, не обращая внимания на сцену, которую прервал.

Флик вздохнула, откидываясь на спинку кресла. Пау, недовольно нахмурившись, повернулся к другу:

— Что ещё стряслось? Опять про Пабло?

— Почти! — Ламин сделал драматическую паузу, чтобы усилить эффект. — Лиз и Пабло... они расстались!

Кубарси застыл. Его наглая ухмылка мгновенно исчезла, уступив место неподдельному изумлению. Он медленно приоткрыл рот, и в его глазах можно было увидеть, как с бешеной скоростью закрутились шестерёнки. Вся его поза изменилась — из расслабленной и игривой она превратилась в собранную, почти хищную.

— Ты уверен? — переспросил он.

— Абсолютно!

Пау резко развернулся к Оливии, которая наблюдала за сценой с холодным аналитическим интересом.

— Извини, — коротко бросил он, даже не пытаясь объясняться. — Мне нужно... Мне нужно идти.

И не дожидаясь ответа, он буквально вылетел из кабинета. Дверь захлопнулась за ним.

Ламин и Оливия остались в гробовой тишине. Ямаль растерянно переступал с ноги на ногу.

— Ну, я… я, наверное, пойду.

Девушка не шевельнулась. Она сидела, уставившись в то место, где только что стоял Пау. Её пальцы так сильно сжали ручку на столе, что костяшки побелели. Лёгкая, но отчётливая волна обиды и унижения накатила на неё. Он бросил её. Бросил посреди разговора, посреди их игры, как какую-то незначительную помеху, едва услышав новость о другой. Да, он извинился. Но это было то самое пустое, дежурное «извини», которое звучало ещё оскорбительнее, чем молчание.

Она резко отодвинулась от стола, и кресло с неприятным скрипом отъехало назад. Вся её холодная, выстроенная уверенность на мгновение дала трещину, обнажив обычную женскую досаду. Ей стало противно от собственной глупости — она, Оливия Флик, позволила себе увлечься этим наглым мальчишкой, который только что показал, где её настоящее место в его системе приоритетов. Где-то очень далеко, после бывшей любви.

Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть контроль над собой. Но раздражённый стук её каблуков по полу, когда она подошла к окну, выдавал истинное состояние. Игра, возможно, стала интереснее. Но теперь в ней появился личный, очень острый мотив.

***

( tg: spvinsatti )