Глава 21: Карма

Тишину в гостиной нарушал только треск поленьев в камине и тяжёлое, прерывистое дыхание Элизабет. Педри погасил основной свет, оставив лишь торшер в углу, который отбрасывал тёплый янтарный круг на потолок и длинные, танцующие тени по стенам. Полумрак был милостив — он скрывал красноту вокруг её глаз и глубину отчаяния на её лице, делая боль менее острой.

Гонсалес сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, а у его ног устроился Амур, тихо поскуливая во сне. Его пальцы медленно, почти механически, гладили мягкую шерсть на боку собаки, повторяя один и тот же круг. Это движение успокаивало его самого, помогая собраться с мыслями.

Блондинка держала стакан с ледяной водой обеими руками, но они дрожали так сильно, что лёд мелко позванивал о хрусталь, а несколько капель пролились на её поношенные джинсы, оставив тёмные пятна. Она сделала маленький глоток, и холодная влага обожгла горло, ненадолго вернув её к реальности.

— Как думаешь, я совершила ошибку?

Педри не ответил сразу. Он закончил гладить Амура, дал тому вздохнуть поглубже и медленно поднялся. Парень подошёл к креслу и опустился на корточки перед ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его взгляд был серьёзным и прямым.

— Ошибка — это остаться там, где тебе причиняют боль, Лиз, — сказал он тихо, но очень чётко. — Даже если эта боль — всего лишь вероятность. Даже если она живёт только в твоей голове. Если ты не можешь дышать полной грудью — ты не на своём месте.

Она смотрела на него, и в её глазах читалась буря — облегчение от этих слов и новый виток страха.

— Но я его люблю, — прошептала она; это прозвучало как приговор самой себе.

— Любовь не должна быть пыткой, — брюнет мягко положил свою руку поверх её дрожащих пальцев. — Она не должна заставлять тебя сомневаться в самой себе, в своём здравом смысле. Ты не совершила ошибку. Ты выбрала себя. И это самое сильное, что ты могла сделать.

Девушка закрыла глаза, и из-под сомкнутых ресниц по её щекам покатились две тяжёлые слезы.

— Мне не следовало сюда приходить, — прошептала она, глядя куда-то мимо него. — Ты… ты его лучший друг. И к тому же… после всего, что было между нами тогда… Это неправильно. Я эгоистка.

Педри не отвёл взгляда. Он посмотрел на их руки, лежавшие теперь рядом, но не соприкасающиеся, и его лицо стало ещё серьёзнее.

— Перестань, Лиз, — он сказал это твёрдо, но без упрёка. — Ты всегда можешь прийти ко мне. Ты и мой… друг тоже. Независимо ни от чего.

Она с трудом улыбнулась; уголки губ дрогнули.

— Ещё раз… прости меня. За всё.

— Ты же знаешь, что я давно простил тебя, — его голос смягчился.

Он видел, как блондинка содрогается от внутреннего холода, который не мог победить даже жар камина. Без лишних слов Педри поднялся с корточек и сел на широкий подлокотник её кресла. Он осторожно, давая ей возможность отстраниться, обнял её за плечи.

Элизабет на мгновение замерла, а затем её тело обмякло, и она бессильно склонилась головой ему на грудь. Глухие, сдавленные слёзы наконец вырвались наружу. Она вцепилась пальцами в его футболку, словно боялась, что её унесёт течением этого горя.

— Всё кончено, Педри. Всё, во что я верила. Я не знаю, что делать дальше.

Он молча гладил её по спине, его пальцы на мгновение замерли, когда она произнесла это. Прикосновение стало чуть более осторожным, будто он коснулся старого шрама.

— Я такая дура, — выдохнула она. — Видимо, это карма. По заслугам за то, как я поступила с тобой тогда.

Гонсалес глубоко вздохнул.

— Мне потребовалось много времени, чтобы это пережить, — тихо сказал он, глядя поверх её головы в потрескивающий огонь. — Ты и он... вы были моими самыми близкими людьми. Доверие... оно ведь не просто так восстанавливается.

Его слова повисли в воздухе не как упрёк, а как констатация факта. Горького, но принятого.

— Я не думал об этом как о карме, — продолжил он. — И не желал тебе или ему чего-то плохого. Никогда. Но да... было больно.

— А я думала, — она оторвалась от его груди, её глаза блестели в полумраке от новых слёз. — Я думала, что поступаю правильно. Я так старалась быть для него хорошей. Идеальной. Верила ему до последнего, даже когда все доказательства кричали об обратном.

Она с горькой усмешкой покачала головой.

— Я защищала его перед всей страной. Готова была порвать с любым, кто усомнится в нём.

— А сейчас?

Элизабет глубоко вздохнула, вытирая ладонью мокрые щёки.

— А сейчас... сейчас я знаю, во что верить, — она посмотрела прямо на него. — Больше я не позволю никому заставить меня усомниться в том, что я вижу и чувствую. Даже ради любви.

Она сжала его руку, и её пальцы уже почти не дрожали.

— И я знаю, что зря пришла сюда. После всего... Но ты меня не прогнал. Я благодарна тебе за это. Больше, чем ты можешь представить.

Гонсалес молча кивнул.

— Я постелю. Тебе нужно отоспаться. Хотя бы одну ночь в тишине.

Элизабет тут же покачала головой.

— Нет, Педри. Это... это неправильно. Я не могу.

— А куда ты пойдёшь? — спросил он настойчиво. — В три часа ночи под проливным дождём?

— Не знаю... — она беспомощно провела рукой по лицу. — Сниму номер в отеле. Как-нибудь.

— А Истон?

На её лице мелькнула эмоция, которую Педри не смог разобрать.

— Там... долгая история. В общем, к нему не вариант.

Брюнет сжал губы, а затем резко, почти сердито провёл рукой по волосам.

— Лиз, прости за выражение, но ты ебанутая? Какой отель на ночь глядя в твоём состоянии? Оставайся. Столько, сколько нужно.

Она посмотрела на него, и в её глазах была не только благодарность, но и упрямая решимость не причинять ему ещё больше неудобств.

— Педри, я не могу. Я не могу этого принять. Как минимум из-за Габриэль. Это неправильно. По отношению к ней. И к тебе.

Он замолчал, сжав губы. Аргумент был веским, и он не мог его просто отбросить. Но и отпустить её в ночь он тоже не мог.

— Хорошо, — сдался он, издав тяжёлый вздох. — Тогда останься хотя бы на эту ночь. Отоспись, приди в себя. А завтра утром вместе найдём тебе ночлег. А там посмотрим... может, и квартиру нормальную снимем. Но не сегодня. Сегодня ты никуда не пойдёшь.

Элизабет смотрела на него, и последние капли сопротивления ушли из неё. Она была слишком измотана, чтобы спорить дальше. Она смахнула последнюю слезу с ресниц и слабо кивнула.

— Хорошо. На одну ночь. Спасибо... — её голос дрогнул. — Спасибо тебе ещё раз. За всё.

Гонсалес кивнул, повернулся и вышел из гостиной, чтобы принести подушки и одеяло. Амур, словно понимая, что его миссия — охрана, устроился на ковре прямо перед диваном, не сводя с неё преданных глаз.

Оставалось надеяться, что завтра будет лучше.

***

С самого утра мысли путались ужасно, наскакивая друг на друга обрывками вчерашних слёз. Единственное, что проступало сквозь этот хаос ясно, — жгучее желание поскорее разобраться с жильём и вновь оказаться в тёплой, тёмной, уединённой кровати. Где-нибудь, где не будет этого давящего чувства вины перед Педри. Хотя она уже смирилась с мыслью, что без Пабло ни одна кровать, вероятно, больше не будет по-настоящему тёплой.

Она повернула голову налево к Гонсалесу. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и о чём-то очень серьёзно, почти сурово говорил по телефону. Его брови были сдвинуты, пальцы нервно постукивали по пластиковому корпусу телефона. Не было ли это ошибкой? Прийти к нему? Снова впутать его в свою жизнь?

И в этот момент из-за угла длинного коридора спортивного городка вышел он.

Тело Элизабет сковало мгновенно, словно лёд прошёл по жилам. Она застыла, не в силах сделать ни вдоха, ни движения. Гави. Он шёл не один, с кем-то из тренерского штаба, но его взгляд, будто наведённый радаром, сразу нашёл её.

Парень пристально посмотрел на неё — взгляд был тяжёлым, налитым такой немой, животной болью, что у неё похолодело внутри. А потом его глаза, медленно, с невысказанным укором, перешли на Педри, который, закончив звонок, подошёл к ней поближе.

Он же не подумал, что она, едва успев с ним расстаться, сразу же бросилась в объятия Педри? Горькая ирония заключалась в том, что доля чудовищной, искажённой правды в этом была. Она пришла к Педри. Искала у него утешения.

Расстояние между ними стремительно сокращалось. Она видела, как сжались челюсти Пабло, как напряглись его плечи.

И вот они поравнялись. Парни коротко, почти кивком, поздоровались. Ни слова. Ни намёка на обычную дружескую улыбку. Просто два остекленевших взгляда, скрестившихся на секунду. И прошли мимо. Как чужие.

Элизабет зажмурилась. Ей показалось, что сердце остановилось. Она чувствовала, как мимо неё проносится знакомое тепло его тела, запах его одеколона, который она так любила. А потом — лишь пустота и отдаляющиеся шаги.

Она стояла с закрытыми глазами, боясь, что если откроет их, то увидит только спину человека, который был её всем. И который теперь уходил, уверенный, что она предала его самым низким образом.

— Квартиру в приличном районе и в кратчайшие сроки найти почти нереально, — прозвучал голос Гонсалеса, возвращая её к мучительной реальности. — Нужно время. Хотя бы пару недель нужно пожить у кого-то. Лиз, — он повернулся к ней. — Я не против...

— Нет, — резко прервала его она, не глядя. Этот вариант был невозможен. Не из-за Габриэль, не из-за условностей, а потому что каждый день под одной крышей с ним будет напоминанием и о прошлой боли, которую она ему причинила, и о свежей ране от Пабло. Это было бы невыносимо.

Педри тяжело вздохнул, понимая её упрямство.

— А что насчёт Истона? Может, у него?

Блондинка горько усмехнулась.

— Он сейчас не в стране. Ключи только у него. Тоже не вариант.

— Хорошо, — брюнет провёл рукой по лицу, явно обдумывая варианты. — Ладно. Я поспрашиваю у знакомых. Может, у кого-то из девушек из команды или у кого-то ещё... есть свободная комната. Тебе бы не помешало, чтобы кто-то был рядом. Чтобы присмотрел за тобой.

— Я в порядке, — автоматически ответила она, глядя куда-то в сторону.

— Нет, Лиз. Ты не в порядке. Ты вся дрожишь. Ты не спала. Ты еле на ногах стоишь. Ты не в порядке, и это нормально. Позволь хоть кому-то помочь тебе.

В его голосе не было упрёка, только усталая, сильная забота. И в этот момент её последние защитные барьеры рухнули. Она молча кивнула, чувствуя, как предательские слёзы снова подступают к горлу. Он был прав. Она была совершенно разбита. И единственное, чего она сейчас по-настоящему хотела — это чтобы кто-то просто взял на себя ответственность за её жизнь. Хотя бы на пару дней.

***

Педри приоткрыл дверь медицинского кабинета, и его взгляд сразу же нашёл Габриэль. Она сидела на стуле, склонившись над какими-то бумагами, но, услышав скрип двери, мгновенно подняла на него глаза. Её лицо было напряжённым, а во взгляде читался немой вопрос, который он почувствовал ещё в коридоре.

— Как дела? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

Девушка не ответила на приветствие. Она отложила ручку и скрестила руки на груди.

— Ты знал, что Пабло и Лиз расстались?

Вопрос прозвучал прямо, без предисловий. Гонсалес тихо выдохнул, словно этого и ждал. Он закрыл за собой дверь и присел на свободный стул напротив, чувствуя, как напряглась атмосфера в маленьком кабинете.

— Да, — ответил он честно. — Она рассказала мне.

— Она? — Карлес чуть приподняла бровь.

Он сам себе рыл яму.

Педри сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил уже чуть мягче:

— Я, в общем-то... Короче, Лиз пришла вчера ко мне вся в слезах и рассказала о произошедшем. Что я должен был сделать? Не пустить?

Габриэль опустила взгляд, её пальцы сжали край белого халата. Она поджала губы, и несколько секунд в кабинете стояла тяжёлая тишина.

— Жалко, — наконец произнесла она тихо. — Красивая пара была.

И в этих словах, в том, как она избегала его взгляда, Педри отчётливо прочитал то, о чём она не говорила вслух. Это была не просто констатация факта. Это был укол. Напоминание о прошлом, которое висело между ними невидимой, но прочной стеной. Она ревновала. Не к самой Элизабет, возможно, а к той истории, что снова связала его с девушкой из его прошлого. К тому, что он снова оказался в центре её драмы, в то время как их собственная, новая и ещё такая хрупкая связь осталась где-то за скобками этого кризиса.

Брюнет смотрел на её сжатые пальцы и понимал всё без слов.

— Она сейчас не в себе, Габи, — тихо сказал он, пытаясь проложить мостик через эту молчаливую стену. — Ей просто нужна была помощь. Как другу.

Габриэль кивнула слишком быстро и снова уткнулась в бумаги, делая вид, что ищет что-то важное.

— Конечно. Я понимаю. Где она сейчас?

— Скорее всего работает, — он поспешил добавить, уловив малейшее напряжение в её плечах. — Сегодня же будем искать ей другой вариант. Квартиру или кого-то, у кого можно остаться.

— Хорошо, — её ответ прозвучал ровно. Она подняла на него взгляд, и в её тёмных глазах он увидел не гнев, а что-то более уязвимое — неуверенность. — Ты же знаешь, что делаешь.

Это была не констатация, а вопрос. Вопрос, полный скрытого смысла: «Ты уверен, что это просто дружба? Ты уверен, что, видя её такой беспомощной, не захочешь всё вернуть?»

Парень подошёл ближе и осторожно положил руку поверх её сжатых пальцев. Она не отдернула ладонь, но и не ответила на прикосновение.

— Я знаю, что делаю, — твёрдо сказал он, глядя ей в глаза. — И знаю, чего хочу. И это — не оглядываться назад.

Карлес медленно выдохнула; её плечи чуть расслабились. Она не улыбнулась, но кивнула, на этот раз чуть спокойнее.

— Ладно. Просто... — она запнулась, подбирая слова. — Просто будь осторожен. С ней. И с собой.

Он понял. Она просила его не лезть в огонь прошлого и не обжечь их едва начавшееся настоящее.

— Обещаю, — просто сказал Педри.

Габриэль аккуратно убрала свои руки из-под его ладони и поднялась, направляясь к шкафу с папками. Её движения были чёткими и собранными, будто она пыталась вернуть себе контроль над ситуацией, сосредоточившись на работе.

Педри тяжело выдохнул, его взгляд бесцельно скользнул по столу, заваленному бумагами. И вдруг остановился на одном странном листке. Он был вырван из обычной тетради в клетку и явно не относился к медицинским документам. Брюнет нахмурился и внимательнее присмотрелся.

Кривым, но старательным почерком на листке было написано:

«Твои глаза — прекрасное творение,  В них яркий блеск и счастья ощущение.  В твоих глазах как будто скрыт рассвет.  Прекраснее глаз в мире просто нет! 

Нежнейшее, красивое создание,  Твои глаза — блестящее желание!  Спокойствие, улыбку излучают,  Меня они пленяют, вдохновляют. 

Ты девушка, само очарование,  Пленительное, зрелое желание.  В душе и сердце теплится томление.  Глаза твои — ну просто наваждение!» 

Сердце Педри неприятно ёкнуло. Он поднял листок.

— Что это? 

Она обернулась, и её взгляд упал на бумагу в его руке. На её лице мелькнуло лёгкое смущение.

— А, это... — она махнула рукой, делая вид, что это пустяк. — Наверное, от того самого тайного поклонника, который цветы присылал.

Но Гонсалеса не отпускало странное чувство. Стихи были наивными, даже немного корявыми, но в них сквозила какая-то навязчивая, почти мрачная интенсивность. «Меня они пленяют, вдохновляют»... Звучало не как романтичный комплимент, а как что-то тревожное.

— Ты знаешь, кто это мог быть? — спросил он.

Девушка пожала плечами, отворачиваясь к шкафу и перебирая папки с преувеличенным вниманием.

— Нет. И не хочу знать. Какие-то глупости. Выбрось, пожалуйста.

Однако Педри не стал выбрасывать листок. Он аккуратно сложил его и сунул в карман шорт. Лёгкая, но отчётливая тень обеспокоенности легла на его лицо. Цветы — это одно. Анонимные стихи с такими образами — это уже что-то другое. Что-то, что не предвещало ничего хорошего.

— Глупости? — его голос прозвучал низко, с непривычной для него резкой ноткой. Он сделал шаг в сторону Габриэль, которая всё ещё стояла спиной к нему. — Это пиздец как стрёмно.

Она обернулась, и её глаза встретились с его напряжённым взглядом.

— Педро, успокойся, — попыталась она смягчить ситуацию, но её собственный голос дрогнул. — Это просто слова. Какой-то романтик с богатой фантазией.

— Мне не нравится это, — отрезал он, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он не мог это контролировать. Мысль о том, что кто-то анонимно, из тени, наблюдает за ней и пишет ей такие строки, заставляла кровь стынуть в жилах и одновременно кипеть от раздражения. — Мне категорически не нравится. Ты не должна это игнорировать.

— Что я должна делать? Поднимать тревогу из-за пары строчек?

— Я должен знать, кто это, — сказал Педри, подходя так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение. Его взгляд приковался к её губам, будто он хотел стереть с них любое возможное прикосновение невидимого соперника. — Я выясню. Обязательно выясню.

В его тоне не было просьбы. Это было заявление. Обещание. И в нём сквозила такая неприкрытая, дикая ревность, что Габриэль на мгновение перехватила дыхание. Она всегда видела его спокойным и сдержанным. Эта внезапная грубая собственничность и пугала, и странным образом волновала.

— Педро... — начала она, но он перебил её, его голос смягчился, стал хриплым, почти умоляющим.

— Просто... будь осторожна, ладно? Обещай мне, что будешь осторожна.

Он не просил её ни о чём другом. Только об этом.

— Ладно, — выдохнула она.

Гонсалес не стал ничего больше говорить. Вместо этого его рука мягко коснулась её щеки, заставляя её поднять взгляд. В его глазах уже не было той бушующей бури, только тихая, твёрдая уверенность и обеспокоенность, смягчённая нежностью.

Он аккуратно прижался к её губам, оставив легкий поцелуй. В нём было больше обещания и защиты, чем в любых словах.

Девушка закрыла глаза, чувствуя, как напряжение понемногу уходит, сменяясь тёплой волной облегчения. Когда он отстранился, его рука ещё мгновение задержалась на её щеке.

— Ладно, — выдохнул Педри, и его обычная сдержанность вернулась к нему. — Мне на тренировку. Спишемся чуть позже.

— Конечно, — тихо ответила Габриэль.

Он ещё секунду постоял, словно проверяя, всё ли сказано, а затем развернулся и вышел из кабинета. Дверь за ним тихо захлопнулась.

Габриэль осталась одна в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов на стене. Она медленно провела пальцами по тому месту, где только что чувствовалось прикосновение его губ. Тревога о странной записке никуда не делась, но теперь её оттеснило другое, более сильное чувство — уверенность в том, что она не одна. Что бы ни случилось, он будет рядом.

Она глубоко вздохнула, поправила халат и с новыми силами вернулась к бумагам на столе. Буря эмоций утихла, оставив после себя странное, но прочное спокойствие.

***

Элизабет аккуратно раскладывала свои туалетные принадлежности на полке в ванной. Руки её слегка тряслись, и тюбик с зубной пастой выскользнул из пальцев, с глухим стуком упав на кафель. Она вздрогнула и медленно, с трудом наклонилась, чтобы поднять его.

Краем глаза она поймала своё отражение в зеркале над раковиной и на мгновение застыла. Девушка, смотревшая на неё оттуда, была незнакомкой. Светлые волосы, обычно уложенные с безупречной аккуратностью, сейчас были спутаны и тусклы. Они висели безжизненными прядями, скрывая часть лица. А под глазами залегли густые, почти фиолетовые тени — безжалостные метки бессонной ночи, слёз и потрясения. Кожа была бледной, почти прозрачной. Это было лицо полного опустошения.

Она отвернулась, не в силах выдерживать этот взгляд.

В этот момент в дверном проёме возникла фигура Жуао. Он стоял, не решаясь переступить порог, и переминался с ноги на ногу.

— Я там... — он начал неуверенно и тут же сбился, нервно почесав затылок. — То есть, я разогрел покушать. Там курица с рисом, если хочешь.

Его португальский акцент стал заметнее от смущения. Они оба понимали всю неловкость ситуации: вчерашняя девушка его товарища по команде, а теперь — его нежданная соседка, поселившаяся на его диване из-за того, что ей больше некуда было пойти.

Элизабет заставила себя улыбнуться, хотя это было больше похоже на гримасу.

— Спасибо, Жуао. Ты очень добр.

— Да ничего, — он махнул рукой, избегая её взгляда и глядя куда-то на уровень дверного косяка. — В холодильнике всё есть. И в шкафу полотенца чистые. Бери любые.

Он сделал шаг назад, явно желая поскорее ретироваться из этого тесного, насыщенного её чужой болью пространства.

— Пойдём, тебе нужно поесть.

Блондинка, сделав глубокий вдох, вышла из ванной и проследовала за парнем на просторную кухню. Стеклянные двери открывали вид на любимый город, но сегодня огни Барселоны казались ей чужими и безразличными.

Она молча села за барную стойку; перед ней уже стояла тарелка с аккуратно разложенной курицей и рисом. Она взяла вилку и начала медленно, без всякого аппетита ковыряться в еде, разъединяя кусочки, но не поднося их ко рту.

Жуао сидел напротив, обхватив ладонями свою тарелку. Он не ел, а пристально, почти неотрывно смотрел на неё. Его взгляд был не грубым, а изучающим, полным немого вопроса.

Неловкое молчание затягивалось, прерываемое лишь тиканьем часов.

— Слушай... — наконец начал он. — Если тебе неудобно тут... или что... можешь не стесняться говорить.

Элизабет подняла на него глаза. В его взгляде не было осуждения, только неуклюжая, но искренняя попытка помочь.

— Всё нормально, — прошептала она, снова опуская взгляд на тарелку. — Спасибо, что вообще пустил.

— Да ладно, — он мотнул головой, словно отмахиваясь от благодарности. — Так нельзя было оставлять. Педри всё объяснил.

При имени Педри её пальцы сжали вилку чуть сильнее. Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

Феликс тяжело вздохнул, отодвинул свою тарелку и облокотился на столешницу.

— Просто знай... Всё будет нормально.

Он сказал это с такой простой, мужской уверенностью, что у Элизабет неожиданно сжалось горло. Она кивнула, глядя на разобранную, но нетронутую еду, и почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони.

— Может быть, вы ещё сойдётесь? Такое бывает.

Элизабет резко подняла на него взгляд. В её глазах, ещё секунду назад полных слёз, вспыхнула такая острая боль, что он внутренне содрогнулся.

— Не говори так, — её голос прозвучал тихо, но с ледяной резкостью, перекрывающей все другие эмоции. Она отодвинула тарелку; еда в ней так и осталась нетронутой. — Пожалуйста, никогда не говори так.

Жуао замер, поняв, что наступил на больную мозоль. Он поднял руки в защитном жесте.

— Прости. Я не хотел... Я просто...

— Я знаю, — перебила его она, уже смягчаясь, видя его искреннее раскаяние. Она провела рукой по лицу, снова пытаясь стереть следы усталости. — Просто... от этого лишь больнее. Лучше уж принять всё как есть.

Она замолчала; её взгляд упал на холодильник, на который был прикреплён магнитиком общий снимок команды. На нём была и она рядом с Пабло, улыбающаяся. Элизабет резко отвела глаза.

— Ребята в раздевалке... они уже знают?

Жуао покачал головой, с облегчением переводя разговор на более нейтральную почву.

— Пока нет. В курсе только Педри, я и... Фермин.

Он увидел, как с её плеч спала часть напряжения. Быть объектом обсуждений и жалости в мужской раздевалке — это было последнее, чего она хотела.

— Спасибо, — выдохнула она с искренней благодарностью. — Я не готова... чтобы все это обсуждали. Особенно сейчас.

— Никто ничего не узнает, пока ты сама не захочешь, — твёрдо пообещал Жуао. — Это твоё дело. Ребята поймут.

Ну да, конечно.

Он встал, взял её нетронутую тарелку и отнёс к раковине, давая ей пространство.

— Не думай ни о чём. Отдохни. Здесь тебя никто не тронет.

Элизабет кивнула, глядя на его спину. Впервые за последние сутки она почувствовала не просто временное пристанище, а что-то отдалённо напоминающее безопасность. Хрупкую, но настоящую.

***( tg: spvinsatti )