Part 9

Примечание:.Всем, кто не состоит в группе. Визуализация образов персонажей из главы: https://drive.google.com/open?id=1e69jDILmjSf7v9B3ws7MNkA6QmcoKpAZ

— Забавно, — усмехается Чонгук, поправляя чёрную шапку, и тянется к кружке с остывшим кофе.

В кафе, помимо Чонгука и Хосока, нет никого, кроме явно невыспавшегося студента, сидящего в самом дальнем углу с толстой книгой, и персонала, собравшегося около бариста, который по заказу Хосока готовит уже вторую чашку американо. Хосок не выглядит, как тот, кем на самом деле является; на нём байкерская куртка, обычная футболка и узкие брюки с прорезями на коленях. Всё чёрное, максимально простое. Правда, не особо подходящее по стилю человеку с такой профессией. Чонгук смотрит на него с прищуром и издёвкой, будто я тебя умоляю, прекращай разыгрывать этот цирк. Не здесь, не сейчас. Не со мной.

И Хосок прекрасно это видит, вот только сдаваться, по всей видимости, не собирается.

— По-твоему, это забавно? — у Хосока грубоватая манера общения, но Чонгук на его тон не обижается.

Они сидят здесь уже битый час, потому что Хосок – «без пары чашек кофе не могу нормально функционировать», а Чонгук – «да, Намджун меня об этом предупреждал». Хосок действительно необщительный: задавать вопросы любит, но сам на них отвечает коротко и по существу. И он даже не пытается притвориться дружелюбным, весёлым, расположенным к разговору. Он просто предстаёт перед Чонгуком самим собой – прямолинейным, закрытым, строгим. По крайней мере, таким он кажется со стороны. Наверное, Намджун, зная Чонгука довольно близко, передал Хосоку, что нужды прикидываться перед тем другой личностью нет, что Чонгук раскусит любую клоунаду на «раз», а Хосок, вероятно, оказался очень понятливым человеком.

— Кажется, это называется патопсихологическая диагностика, — задумчиво произносит Чонгук. — Поправь меня, если я ошибаюсь.

Хосок не отвечает. Лишь молча смотрит ему в глаза, и взгляд у него наблюдательный, оценивающий. Чонгук никогда не спутает его с каким-то другим. Хосок не похож на типичного специалиста. Его волосы неяркого красноватого оттенка, на его запястье, которое открывается для взора, стоит ему протянуть к сахарнице руку, виднеется татуировка и прикрытые до этого момента рукавом часы премиум класса – не Ролекс, конечно, но смотрятся тоже неплохо. А на его футболке красуется неброское «Giorgiо». Дорого и сдержанно. Чонгуку такой стиль импонирует. Он чем-то похож на намджунов. Только у того в гардеробе нет брендовых вещей.

— Продолжай, — абсолютно спокойно отзывается Хосок.

Вряд ли он работает в государственном учреждении – на такие часы там не заработать. Но тогда не понятно, как его с красными волосами и татуировками взяли в частную структуру. Чонгук знает, какие строгие требования предъявляют к специалистам в платных клиниках. Докапываются вплоть до цвета нижнего белья и запаха парфюма – Чонгуку сестра не раз жаловалась. Скорее всего, Хосок, несмотря на свой возраст, является по-настоящему толковым специалистом и кем-то другим он просто незаменим. Другие варианты пока на ум не идут.

— У этой диагностики ведь уйма методов. Сомневаюсь, что они тебе незнакомы, — Чонгуку от его взгляда некомфортно, но он старается делать вид, что ему всё равно. — Ты мог бы провести со мной клиническую беседу. Задать пару десятков вопросов и не париться.

— Чего ради?

— Чтобы вычислить, сумасшедший я или нет.

Хосок жутко бесит. У него на лице нет вообще никаких эмоций, его взгляд не меняется – всё такой же… глубокий. Даже по его действиям – неторопливому размешиванию сахара в чашке с принесённым официантом кофе, поправлению съехавших на лоб прядей, постукиванию пальцами по столешнице – не скажешь, что он испытывает в этот самый момент. Его смешит чонгукова дерзость или он злится из-за того, что тот умничает? Ему всё равно на Чонгука или он давно уже увидел его проблему и специально ведёт себя именно таким образом, подталкивая его своим поведением к тому, чтобы он всё сам рассказал?

Видит бог, Чонгук ненавидит этих мозгоправов.

— Ну и в чём суть претензии? — флегматично уточняет Хосок, расслабленно откидываясь спиной на спинку стула и делая глоток кофе.

— В том, что не надо практиковать на мне все эти ваши многосложные хитрости, вроде интервью с зашифрованными вопросами, отвечая на которые я не должен догадаться, что меня диагностируют на предмет безумия, — звучит несколько неуважительно.

— А что надо? — даже такая интонация не выводит Хосока из этого его перманентного состояния душевного равновесия.

— Хочешь залезть ко мне в голову – открывай свою, — Чонгук предлагает ему это, потому что понимает, что Хосок на подобное не пойдёт.

— С чего я должен это делать? — вполне себе ожидаемый вопрос.

— С того, что Намджун попросил тебя мне помочь.

Хосок никак не реагирует, чем неимоверно раздражает. Что у него творится там, под черепной коробкой? О чём он думает, какие выводы делает? Что значит это его молчание и почему оно так выводит из себя?

Потому что на эмоциях человек способен сказать куда больше, чем следовало бы.

— Допустим, — Хосок отставляет чашку на стол и усаживается в открытую позу, как бы подсказывая Чонгуку, что ему скрывать нечего. — А тебе это зачем нужно?

— Может быть, я тоже хочу тебе помочь.

Во взгляде Хосока на долю секунды проскальзывает «что ты, чёрт побери, несёшь?».

— Каким образом?

— Люди каждый день в красках описывают тебе свои симптомы и мучения из-за болезни, изливают души, умоляют помочь, и ты впитываешь в себя всё до последней капли, забираешь чужие страдания и боль. Наверняка и сам из-за этого страдаешь, но всё равно продолжаешь их слушать, — на одном дыхании выпаливает Чонгук, делая маленькую паузу. — А кто выслушает тебя?

Намджун был прав, Хосок очень уравновешенный человек. У него словно стоит душевный щит от излишней эмоциональности и, возможно, необдуманных поступков. О последнем Чонгук точно не знает, ведь он знаком с Хосоком всего пару часов, но тот точно создаёт впечатление человека, который умеет трезво и рационально воспринимать все происходящие события и компетентно оценивать окружающих людей.

— С чего ты взял, что мне нужен слушатель?

— Всем нужен слушатель.

Нервная система таких людей, как Хосок, способна адекватно реагировать на различные, не всегда приятные, жизненные обстоятельства. Чонгуку это известно. Но каким бы прекрасным врачом Хосок ни был, сколько бы всего ни видел и ни пережил, ему всё равно нужна поддержка. Он же не робот. Другой вопрос, если он эту самую поддержку отвергает, запрещая себе проявлять слабость. Чонгук уже знал одного такого врача.

И он каждый божий день винит себя в том, что вовремя не заставил её выговориться.

— И каков твой план? — Хосок держится невозмутимым.

— Ты ответишь на мои вопросы, я – на твои, — ставит условие Чонгук.

— Принято, — бросает Хосок, поднимаясь на ноги, и достаёт из кармана куртки пачку сигарет. — Я отойду минут на десять, закажи пока что-нибудь. Мне стейк и виски. Себе – что захочешь. Угощаю.

— Кто пьёт виски в одиннадцать утра? — в недоумении морщит лоб Чонгук.

— Я, — Хосок зажимает сигарету зубами и неторопливой походкой направляется на выход.

Надо познакомить его с Юнги. Они определённо поладят.

* * * * *

— У него блок на всех, название чьей профессии начинается с «психо-», — Хосок глубоко затягивается и, подняв голову к небу, выдыхает густой дым.

— Ты ведь и не таких ломал, — в голосе у Намджуна слышится мольба.

— В том-то и дело. Ломал, — Хосок тяжело вздыхает, стряхивая пепел с сигареты. — А тут ломать уже нечего.

— Всё так печально?

— Он не поддаётся психологическому воздействию. Я имею в виду вообще. Ни в какую, — Хосок делает ещё одну затяжку и тушит сигарету о край урны. — Уровень недоверия: сто процентов.

— Зачем ты выдал себя, показал, кто ты есть? Я же говорил тебе, он…

— Я знаю, что делаю, Намджун, — коротко обрывает его Хосок, застёгивая куртку. На улице солнечно, но прохладно. — Лучше придумай, как ты будешь оправдываться перед ним, если он узнает, что тебе всё-таки дали сегодня выходной и ты сам мог меня встретить, — и кладёт трубку.

Хосок решает постоять здесь ещё немного, поразмышлять о том, что стоит открывать Чонгуку, а что нет, и прогнать из головы озадаченность тем, что Намджун слишком сильно для обычного друга беспокоится о Чонгуке.

О Чонгуке, которому, вероятнее всего, уже поздно помогать.

* * * * *

— Как тебя занесло в Норвегию? — Чонгук не знает, как грамотно подступиться к нему, поэтому решает начать с не очень личных вопросов.

— Я проходил там практику для своей научной работы. Понравилось. Остался, — Хосок в своих ответах ёмкий. Чонгук без понятия, как вывести его на дружелюбную беседу.

— Тебе разрешили работать с татуировкой?

— Там абсолютно другой уровень, — Хосок отвлекается на официанта, подавшего им столовые приборы и пообещавшего принести блюда в течение трёх минут, а затем подцепляет пальцами широкий стакан с виски. — Ты, вроде, в мозгах у меня покопаться хотел, — напоминает совершенно будничным тоном. — Давай без прелюдий.

Всё-то ты чувствуешь, язвит про себя Чонгук. И именно эта маленькая, только зарождающаяся внутри злость подталкивает его к тому, чтобы задать главный интересующий вопрос.

— Тебе приходилось терять близких?

Хосок поднимает на него голову, немного вскидывает подбородок и смотрит, как и до этого, бесстрастно, совсем нечитаемо.

— Всем приходилось.

— Что насчёт тебя?

Вряд ли эта тема может понравиться хоть кому-то, но по Хосоку этого не скажешь. Возможно, он потерял близкого человека давно и его уже отпустило, возможно, он по природе своей не умеет скорбеть и сочувствовать себе самому.

А возможно, просто не показывает, насколько глубоки его раны.

— У меня осталась только мама, — тихо говорит Хосок и, замолкая, позволяет официанту поставить перед ними тарелки с одинаковыми стейками.

— Что произошло?

Едва ли Хосоку хочется вспоминать это, но Чонгук верит в то, что если тот выскажется, его хоть немного, да отпустит. И дело даже не в том, что Чонгук – мать Тереза, что он, изувеченный, всегда готов помочь тем, кто может быть изувечен так же, как он сам. Дело в том, что он переживает о Хосоке, как когда-то переживал о своей сестре, и хочет свести риски такого же конца для него к минимуму.

— Мы разделились на две машины: я с мамой в одной, все остальные – в другой. Мы выжили, они – нет, — нарезая стейк со спокойным выражением лица, рассказывает Хосок. — Папа, бабушка с дедушкой, младший брат, моя девушка. Моя колли, её звали Герда. Все, кого я любил, — он приподнимает вилку с отрезанным куском мяса. — Только давай без всех этих «мне очень жаль». Кому от них легче, — и погружает его в рот, начиная медленно пережёвывать.

Чонгуку становится немного стыдно за себя и свою уверенность в том, что Хосок – такой же, как все остальные мозгоправы, с которыми ему доводилось знакомиться. Каждый из них, перестраховываясь, выписывал нейролептик посильнее, чтобы уж наверняка помог, к нему добавлял ещё один, но уже помягче, который должен был перекрыть побочные, а сверху – антидепрессант. И ни один толком не слушал. Не говоря уже о том, чтобы проникнуться и понять. Хосок же прямо сейчас, своими действиями показывает, что готов довериться сам, чтобы Чонгук не боялся ему раскрыться. Его следует уважать хотя бы за это.

— Я потерял даже маму, — под нос бубнит Чонгук, обхватывая губами трубочку, которая тянется из стакана с безалкогольным коктейлем. Хосок поднимает на него голову, вглядываясь в его грустное выражение лица, но ничего не произносит. Видит, что тот не хочет развивать эту тему, и знает, что Чонгук в следующий миг её сменит. — Говорят, среди психиатров и психотерапевтов много тех, кто имеет психические расстройства и заболевания. Это правда?

— Нет, — Хосок делает глоток из стакана и продолжает водить ножом по мясу. — Это, как правило, профессиональная деформация. У всех психиатров и психотерапевтов есть отличительные особенности характера. Они позволяют нам работать с пациентами. Возможно, со стороны кажется, что все эти странности в речи и поведении – это симптомы какой-то душевной болезни, но на самом деле это лишь следствие работы в специфической среде.

— Значит, ты сам никогда не болел? — Чонгук утыкается взглядом в свою тарелку, потому что спрашивать о таком ему неловко. — Депрессией, к примеру.

— Давай следующий вопрос.

Чонгук не идиот. Для Хосока это слишком личное. Но проблема в том, что это – единственное, что волнует Чонгука в данный момент, пока он разговаривает с человеком, который может объяснить ему мотивы поступка его, Чонгука, сестры. У него не будет шанса спросить об этом у кого-то другого.

— Ты когда-нибудь думал о самоубийстве?

Хосок прекращает жевать, и Чонгук отчётливо ощущает, что о его взгляд при желании можно пораниться. Есть в нём что-то такое, что Чонгук не может описать, какие-то другие чувства, никому, кроме него самого, незнакомые. Они глубже, сильнее. Громче. У Хосока очень грустные глаза, если присмотреться, но они не стеклянные, как, например, у Тэхёна. Потому что Хосок видел всё, весь спектр человеческих эмоций от огромного счастья до потерянного навсегда смысла. И все эти эмоции были самыми что ни на есть настоящими, буквально оголёнными: они принадлежали людям, которых он смог или не смог спасти.

— Речь ведь идёт не обо мне, — утвердительно озвучивает Хосок. — И даже не о тебе.

— Я изучал статистику. Каждый четвертый психотерапевт постоянно носит в себе суицидальные мысли, а каждый шестнадцатый уже совершал попытку суицида, — начинает тараторить Чонгук, проглотив кусок мяса. — Но если бы вы делились наболевшим с кем-то, если бы освобождались от…

— Чонгук, — перебивает его Хосок и всматривается в его глаза с серьёзностью. — Ты не должен винить себя в смерти сестры.

Теперь жевать перестаёт Чонгук.

— И что ты ещё про меня знаешь? — спрашивает он, оставаясь сидеть неподвижно.

— Практически всё, — честно признаётся Хосок.

— И про Тэхёна?

— И про Тэхёна.

У Чонгука окончательно пропадает аппетит. Он опирается спиной на спинку стула, складывает руки на груди, неосознанно закрываясь перед Хосоком, который прекрасно знает язык жестов, и устремляет взгляд в окно. Молодец, Намджун. Пять баллов. Настоящий друг, лучший хранитель тайн. Замечательный слушатель. Чонгук на Хосока не злится, тот, грубо говоря, делает свою работу – помогает человеку с расшатанной психикой. Хосоков интерес к своей персоне понять можно. А вот почему Намджун при первой же возможности растрепал о таких личных вещах незнакомому Чонгуку человеку, пусть даже и врачу, который никому никогда ничего не расскажет, – понять очень нелегко.

— Ты же знаешь, как это работает, — вырывает его из мыслей Хосок. — Я не могу поставить тебе диагноз, если таковой имеется, и назначить лечение, основываясь лишь на той информации, которую мне предоставишь ты, — Чонгук действительно знает. Просто ему всё ещё обидно. — Я должен выслушать версию тех, кто чаще всех с тобой контактирует. В обычных случаях это родители и друзья. В твоём – это только Намджун.

Да, у Чонгука только Намджун. Ещё, конечно, Юнги, но Чонгук искренне надеется, что у Намджуна хватило ума не посвящать его в курс дела. Юнги бы опять взбесился, и они с Намджуном снова бы поссорились. А Чонгук уже устал их разнимать.

— Я понимаю, что это ненормально. Неправильно, — тихо вздыхает Чонгук. — То, что я делал с собой, нельзя охарактеризовать, как поведение психически здорового человека. А раз у меня присутствует критика, значит всё не так уж и плохо, верно? — с надеждой в голосе спрашивает он и горько усмехается. Хосок слабо кивает, безмолвно отвечая на его вопрос. — Я не понимаю только одного. Почему после всего, что я пережил, после всех этих увечий, которые сам же себе причинил, после той боли, которую я из-за него вынес, я продолжаю надеяться на то, что он вернётся ко мне и навсегда останется рядом?

Хосок отчётливо ощущает, что о чонгуков взгляд при желании можно пораниться. Есть в нём что-то такое, что Хосок не может описать, какие-то другие чувства, никому, кроме него самого, не знакомые. Они глубже, сильнее. Громче. У Чонгука очень грустные глаза, если присмотреться, словно тоска поглотила его, и безвозвратно. Ведь он видел всё, весь спектр человеческих эмоций от огромного счастья до потерянного навсегда смысла. И все эти эмоции были самыми что ни на есть настоящими, буквально оголёнными.

Они принадлежали ему самому.

— Ты любишь его? — Хосок смотрит на него без сожаления, но Чонгук всё равно верит в то, что где-то внутри Хосок не такой бесчувственный, каким пытается показаться.

— Что? — зачем-то переспрашивает он, хотя всё прекрасно расслышал.

— Это простой вопрос, — ровным тоном кидает Хосок. — Ты его любишь?

— Я его ненавижу, — врёт Чонгук, смело заглядывая ему в глаза.

Хосок слишком наблюдателен, чтобы не услышать в его фразе ложь.

— И что ты собираешься делать дальше?

— Уеду. Куда-нибудь далеко, где на меня со всем этим… — он указывает на своё лицо, плечи, руки. — Не будут смотреть, как на последнего фрика.

— Знаешь, Чонгук, — подаваясь вперёд и облокачиваясь о столешницу, говорит Хосок. — Есть такой писатель – Нил Гейман. Ты ведь не против цитат? Я всегда использую их в практике, — он делает последний глоток виски из стакана, краем глаза замечая, что Чонгук отрицательно мотает головой. — Люди думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни переехал, ты берешь с собой себя.

— Утверждаешь очевидное, — Чонгук недовольно цокает языком. Он ожидал более дельного совета. — И это всё, что ты можешь мне сказать?

— Нет, — устало моргает Хосок. — Я хочу сказать, что если ты человека любишь, никогда не будет лишним ему об этом напомнить.

— Тоже Гейман?

— Сообразительный.

Хосок за весь их сегодняшний разговор ни разу не улыбнулся. Поначалу Чонгук думал, что Хосок сам по себе такой – серьёзный, холодный, вдумчивый. А сейчас, услышав от него фразу, призывающую признаться в своих чувствах, понимает, что дело не только в характере.

Хосок знает тайну Тэхёна. Так же, как и знает Намджун. Последний был в курсе, почему Тэхён ушёл, это было заметно ещё в аэропорту, когда тот пришёл встречать Чонгука вместе с Юнги. И об этом нельзя было не задуматься, когда он предложил остаться жить в его квартире, хотя до этого ни разу не звонил и не писал, и оберегал всеми силами по сегодняшний день. И даже сейчас, Чонгук уверен, Намджун знает, что они, Чонгук и Тэхён, недавно встретились и уже не раз виделись. Но почему-то ничего об этом не говорит.

Не говорил. Пока Хосок не решил вернуться.

— У меня есть ещё одна, специально для тебя, — Хосок подхватывает счёт, оставленный на краю стола официантом, кладёт туда всю нужную сумму плюс чаевые и, положив его на место, поднимает взгляд на Чонгука. — Многое трудно простить, но однажды ты оборачиваешься, а у тебя никого не осталось.

Ещё одна сигарета, в один миг оказавшаяся зажатой между губ у Хосока, намекает Чонгуку о том, что ему следует задержаться здесь на несколько минут, пока тот покурит на улице и соизволит позвать его ехать домой. Чонгуку с его астмой дышать сигаретным дымом категорически запрещено. Хосок, кажется, осведомлён и об этом. Он выходит из помещения, чиркая зажигалкой, становится прямо возле окна, чтобы Чонгуку было видно, когда он закончит, и, засунув свободную руку в карман, начинает с каким-то присущим только ему интересом наблюдать за пробегающими мимо прохожими.

Однако Чонгуку сейчас совсем не до слежки за Хосоком.Все его мысли забиты коротким и болезненным «…а у тебя никого не осталось».

* * * * *

У Тэхёна был тяжёлый день. Двенадцать часов кряду Чимин гонял его по поручениям, самым выматывающим из которых оказалось найти девушку славянской внешности, маленького роста, с четвёртым размером и хорошей задницей. Тэхён знал, что она нужна Чимину всего на одну ночь, но всё равно, подбирая варианты, старался ему угодить, потому что только так мог освободиться пораньше.

Хочется тишины и времени наедине с собой. Элементарно десяти минут спокойствия. Тэхён едет практически вслепую, не обращая внимания на знаки и светофоры, мчится, превышая скорость, сам не знает куда, и думает о Чонгуке, Чонгуке и Чонгуке. Почему именно им выпала такая судьба? Почему именно их счастье должно было разрушиться? Тэхён знает, что виноват только он сам и никто больше, и очень хочет вновь оправдать себя тем, что у него не было другого выхода, что он поступил так с Чонгуком, чтобы спасти его. Но даже ему, Тэхёну, это уже начинает казаться глупой неправдоподобной отговоркой. Пора завязывать терзать себя этим.

Но тот их поцелуй… У Тэхёна начинает сводить пальцы на руках и ногах, стоит только вспомнить, как Чонгук целовал его. Никто и никогда не сможет подарить ему даже крупицу тех чувств, которые отдавал Чонгук, мягко касаясь его губ своими. Тэхёну сложно дышать от осознания этого, его душит подступающим к горлу комом и накрывает моральной болью из-за невозможности всё ему объяснить. Пока они борются друг с другом, пока ранят, делают вид, что ненавидят, прогоняют, у них ещё есть шанс. Если и не наладить отношения полностью, то хотя бы изредка побыть вдвоём. Только вдвоём. Пусть ругаясь и бросаясь колкими фразами, пусть смело подставляя своё лицо под удар, а потом губы под поцелуи, но он есть. И Тэхён не может прекратить надеяться, что Чонгук когда-нибудь вернётся к нему и навсегда останется рядом.

Потому что Тэхён неисправимый, беспросветный идиот.

Заполонив голову мечтами о Чонгуке и хотя бы одних сутках, проведённых с ним вместе, Тэхён не замечает, как въезжает во двор их старой квартиры, – единственное на этой планете место, где можно сполна насладиться одиночеством. Свет в половине окон уже не горит; уставшие от работы, учёбы, жизни люди давным-давно спят. Тэхён паркуется в самом углу, пытаясь не привлекать к своей машине внимания, выходит, тихонько захлопнув дверь, и, приподняв ворот своего светлого пальто и поёжившись от холода, быстрым шагом направляется ко входу в здание.

Лифт узкий, и едет со скрипом. Если заморочиться и приглядеться, можно найти на стенках старые надписи, которые Чонгука и Тэхёна всегда очень смешили. Тэхён достаёт из кармана брюк руку, приподнимает её перед собой и, застыв в таком положении, несколько секунд вглядывается в стрелки своих часов. Третий час ночи. Завтра, в воскресенье, у всех нормальных людей второй по счёту выходной. Но не у Тэхёна. Ему с утра нужно разгребать те завалы финансовых отчётов, работе над которыми Чимин предпочёл секс с красивой девушкой из элитного дома интимных услуг. А у Тэхёна в последние пару месяцев секс бывает только тогда, когда Сокджин позволит. То есть, примерно раз в неделю. При лучшем раскладе.

Двери лифта раскрываются, и Тэхён, резко мотнув головой и приведя себя в чувства, выходит на лестничную площадку. Не своего этажа. Наверное, по усталости перепутал кнопки. Однако вызывать лифт вновь он не спешит, намереваясь подняться на этаж выше пешком и хоть чуть-чуть расходиться. Вот только ноги совсем не идут, не хватает сил даже на то, чтобы держать шею в прямом положении, но Тэхён упорно следует наверх, пока случайно не поднимает взгляд и не натыкается на сидящего около двери Чонгука. Он всё так же в одной футболке, в его руках мнётся ненужная ему куртка, и выглядит он нисколько не лучше. Такой же морально вымотанный. Такой же выдохшийся.

— Что ты здесь делаешь? — шёпотом спрашивает Тэхён.

Не потому, что беспокоится о сне проживающих в соседних квартирах людей. Потому, что обессилел так, что даже говорить нормально не в состоянии.

Чонгук сидит на бетонном полу, согнув одну ногу в колене, смотрит на него тоскливо, запрокинув назад голову, и его так сильно хочется обнять, притянуть к себе, пообещать, что всё будет хорошо, что они с этим справятся, однако Тэхён не может. Он стоит, как вкопанный, не имея возможности сдвинуться с места, и не отрывает взгляд от него, такого задолбавшегося из-за того, что между ними происходит, но такого безумно красивого.

Тэхён хочет оказаться с ним рядом, прижаться поближе и положить голову на его плечо, разревевшись навзрыд. Но только и может, что зависать на ступеньке, продолжая молчать, вглядываться в его печальное лицо, ожидая ответа, и умирать только от мысли о том, что прямо сейчас между ними всего лишь два жалких метра.

— Я не знаю, — едва слышно хрипит Чонгук.

Он чертовски запутался.