Монолог одного человека

Колокольчики. Скрип как последствие неоригинальных движений.

На малярном стуле в полуобойной комнате. С пакетом дорогого (сердцу) молока на грустном телевизоре, который один лишь экран, одна дыра, как кусок девятилетнего чернослива, и три провода.

И вот вы. В любом другом случае и в любом другом месте, но не в этом. Меньше всего я бы хотел видеть вас. Но вы пришли. Вы явились. Да еще и не одни, а с новостями. Заставили меня за тяжелой работой и пытаетесь выдать мне информацию о развлечениях налоговой лжи. Потрудились бы узнать, какова доля моей заинтересованности в этих ваших новостях. Хотите узнать? Поздно.

Говорят, все вокруг движется. Движется – значит, меняется. Меняется ли? Вероятно. Скорее всего. Да, пожалуй, что так. Но только не со мной. Со мной это не пройдет. Взять хотя бы этот молочный пакет. Он, безусловно, подвержен влиянию общих законов. Может, даже потому, что он молочный. Но не в этом суть. Меня этим не проведешь. А вы, наверно, подумали, я не понимаю, о чем говорю. Правда так подумали? Да что вы понимаете. Вы ничего не понимаете. Да, и я когда-то был недалеким пятилетним мальчиком, да и в пятнадцать интеллектуальные круги меня не ждали, истекая слюной, но кто-то здесь думает, что я не особо преуспел в развитии и позже, чего, безусловно, не скажешь о вас. Что мы видим дальше? Ничего. А ведь думать так поверхностно запрещено. Это вы, кстати, так говорите, это, так сказать, в вашем вкусе: вы заставляете своих детей калечить мозг на уроках литературы, только бы он выяснил, почему по сюжету все пошло так, а не иначе. Впрочем, это уже ваши проблемы.

Тяжело изменить настоящего человека. Изменить этими всеми телемодификациями – тем более. Мир, вероятно, изменится, подумали вы. Но на то она и гипотеза, что ни к чему не обязывает. Эй ты, сосед, пагубность настоящего! Да-да, ты. Он думает, что он интеллигент, а живет у меня под ногами. Знаток. Мнит себя посвященным. "Я знаю, чем все это кончится". Кто бы сомневался. Я тоже кое-что знаю. Но что-то мне подсказывает, что где-то рядом все время пахнет дезинформацией, пахнет так сильно, что пора предпринять серьезные меры. Но мои намеки на него не будут иметь совершенно никакого воздействия. Он ведь любитель прогнозов, жить без них не может. Продал душу прогнозу и питается всю жизнь догадками. Хотя почему бы и нет? Свобода мысли и слова в действии. Поэтому если я завтра выйду с зонтом, может случится снегопад. Ошибка. Ошибка. Ошибка. Не прогнозируй – не ошибешься, дьявольщина ты такая! А я слишком цивилизован, чтобы предпринять что-то настоящее. Разве что...

Да что вообще происходит? Вы всю жизнь прожили, смотря по сторонам. А вам в детстве что говорили? Смотри под ноги. Кажется так. Вот и смотрите туда. Смотрите, смотрите. Не стесняйтесь. Делайте это прямо сейчас. Что вы видите? Красную ковровую дорожку, газон, паркет, дно бассейна, забывшего, что такое кафель, дощатые подмостки или резиновый коврик? Или, может, вы общаетесь со мной лежа? Честно говоря, мне все равно. У меня ремонт, и мне негде прилечь, но вряд ли вам это интересно. Смотреть под ноги – это очень важно. Вы не только заметите, что ваша обувь слегка пропылилась, но и в лишний раз успеете осознать, что вас используют. Вас используют ваш начальник, ваша жена и ваши дети, друзья и незнакомые вам люди. Их слишком много, чтобы со всеми расквитаться. Вы тоже недурны: и вы не упустите случая использовать ваших начальника, жену, детей, безмозглую аквариумную рыбку, богов и прочих. Но почему-то где-то вы останавливаетесь – там, где как раз стило бы поддать жару. Вы платите за свою жизнь, платите, чтобы жить. Вы платите, а кто-то уже купил. И это вы прокладывали дороги для них. Да вы и не останавливаетесь, и я подозреваю потому – если ошибаюсь, виновата свобода слова – подозреваю потому, что сами спите и видите, как такую же дорогу прокладывают для вас. Вы должны заслужить большее. Заслужить независимость, такую, как у меня. Там, по ту сторону экрана, другие правила. Там не покажут, как темнеет ваша душа, не покажут, что вы получили отпущение грехов, а для вас это та еще ситуация, не покажут, что на обед вам подали куриный бульон, а вы любили эту курицу как близкого друга. Там нет человека. Человек здесь. Но он достоин внимания, только если он одноглазый маньяк или герцог.

Да ни один нормальный человек не согласится стать президентом сомнительного предприятия. История дана для практического применения, а не для бесполезной ностальгии.

Вы до сих пор предсказываете будущее избранных стран вселенной? Невероятно, но вы даже не подозреваете, что вам это не нужно. Каков отец – таков и сын. Вы так любите поговорки, что решили понимать их дословно. Глубина ваших мыслей остановилась на разметке глубины пол-литровой банки. И это вы вчера толкали речи о детальном анализе, а завтра повторите их снова. Вам должно быть стыдно, но если вы до сих пор ничего не поняли, вас вряд ли возможно остановить. Вы ушли далеко. Я вас уже не вижу. А нет, вон вы, гордо несете знамя абсурда. Впрочем, может, что-то заставит вас вернуться? Например, дурные привычки. Но отец настолько тупоголов, что эта тупость беспощадно передалась детям. Вперед!

А у меня слабость к восточным сладостям. Борьба продолжалась шестнадцать лет, и в итоге они, пренебрегая сложившейся уже такой родной традицией, бесцеремонно одолели меня. Из-за них я отказался от уплаты налогов: в день капитуляции я объявил врагам о своей беспомощности, и они дали мне дельный совет. Если страна узнает об этой измене, меня вышлют в какой-нибудь приторный Иран, и тогда мне не придется скрывать свои пристрастия. Но никто не узнает – я не представляю такого интереса ни в масштабе великого государства, ни в масштабе родного серенького городка. Что касается моих соседей, то, как вы уже поняли, мне хладнокровно класть на их мнение. Вы молите богов, чтобы они сделали вас счастливым, а сами ковыряетесь в квитанциях как крысы. Вы платите каждый день, когда могли бы хотя бы через раз. А мой враг поощрил меня к воле.

Вопрос в кроссворде, который вы разгадываете в свободное время: то, чем вы дышите. Шесть букв. Конечно, вы уже догадались. Да, это налог, и не дайте кроссворду обмануть вас.

Но вы слишком тактичны. Может, вы не те, кем называетесь? Или революцию совершили кочевые племена? Завтра вернут индукту, и половина вашего табуна только возмущенно выругается и, протрезвев, через два дня спокойно пересмотрит свои планы.

Вы любите унижение, хотя тщательно скрываете этот факт. Унижение внутреннее – ваше второе я, но вы делать вид, что не можете смириться с внешним, и продолжаете ругаться. Вы предпочитаете опростоволоситься перед Петей, но не перед Питером. Что ж, в этом определенно есть что-то объяснимое. И все же вы позоритесь и перед тем, и перед другим.

Вы счастливы. Счастливы потому, что не знаете, что такое быть человеком-творцом, человеком-жизнью, человеком-делом. Вы принимаете важные решения, но они – пустяк. Вы поступили в музыкальную школу, ваша жена решила вас бросить, а ваш сосед купил другого соседа – разве это меняет жизнь? Вашу, вашей жены и ваших соседей – даже очень. Но налоги остаются, и даже больше – они начинают приставать к вам еще сильнее, пуская в ход удивительное разнообразие средств, о которых вы знаете получше меня. ПОШЈIИНА. Просто вдумайтесь. Вдумайтесь. И не мелочитесь, когда от вас требуют подобных резкостей.

Гигантский кальмар схватил вас за шею? Нег, это вы подставились, и ему, хоть и не особо смышленому, но сознательному, из капли выгоды (а по большей части, из вежливости), пришлось принять жертву. Отказаться же от такой наживы, как вы – то же самое, что показать свою слабость. А учитывая размеры кальмара и закон привыкания, это вдвое сложнее, чем может показаться. Так что же вам теперь делать? Хотите знать? Вы, с пренебрежением отнесшиеся к моим словам, хотите получить рекомендации? Куда же делись ваши тактичность и гордость? А, прошу прощения, у вас их и не было. Лучше ищите инструкции по спасению в других местах.

Мне вовсе не трудно поделиться с вами тем, что мне известно, но вы в основной своей массе не заслуживаете снисхождения, моего времени и премии в конце года. Вы никогда не пойдете по правильному пути. У вас свои, кривые, тропы, так редко пересекающие дорогу, и вы не станете изменять себе – этого никто не любит.

***

Вы никогда не задумывались, что, читая книги, вы предаете собственные идеи? И даже находя в них отражение ваших, будем так называть, мыслей, вы только подтверждаете то, что этим мыслям вы не доверяете. Но это мир соперничества, мир, для которого нерешительность через шестьдесят лет будет равна С10Н8. А родись вы в Германии начала двадцатого века, жгли бы весело книги в тридцать третьем, и никаких проблем.

Конкуренция наблюдается даже среди соплей. Но никто не обращает на это внимание. Никто сконцентрирован прежде всего на желании уменьшить показатель «платок-день». Но ведь это, в конце концов, его проблема. И пока его сопли борются за право первого выхода в свет, он откровенно пытается прекратить это движение. И пока он этого не достиг, бег будет продолжаться и продолжаться с переменным успехом для каждой из сторон, ибо никому не дано побеждать вечно.

Он всегда боялся своей тени. Представляете? И как он только выживал? Нет, я не о коне. В детстве отец сам вырвал ему больной зуб. Казалось бы, как жестоко, но отец был стоматологом. Так что не стоит утверждать, что родители не должны причинять боль своим детям. Ситуации бывают разные.

В итоге из него получился мой друг. Мы не ходили с ним в одну и ту же школу, не имели общих интересов, он жил в другом конце города, и, вообще, странно, что мы с ним столкнулись. Пожалуй, я буду называть его Петром. Почему бы нет? Значит, Петр. Он напоминал молодой неотесанный сук, выброшенный дровосеком за пределы леса. На мой вопрос «Зачем ты учишься?», – он висел в списках какой-то философской кафедры, – Петр ответил: «За тем, за чем и все». Этого ответа вполне хватило, чтобы понять, что Петр – не только сук, но и тупой. И я бы пожелал не встречаться с ним больше, но, как это часто бывает, люди не могут бросить худшие привычки. Нет, он, конечно, не был моей привычкой, он вообще был не из моего круга, но проблема в том, что он сам так не думал. Через два года я все понял.

Он не любил жизнь. Не любил розоватое утреннее небо, зеленых кузнечиков и капли весеннего происхождения, не любил людей, не любил водку, не любил даже книги. В общем, ему надо было родиться мухой, испытать чувство полета и умереть. Но он жил, пытаясь впрячь себя в нормальный поток жизни. До диплома он так и не дошел, а, следовательно, потерял свой квадратный метр в общаге.

Конечно, он переехал ко мне. На жизнь зарабатывал скучными переводами, часто гулял по большому городу, иногда заказывал свой портрет уличным художникам. Я уже видел его очередным героем очередного романа, чей автор не вдохновился Достоевского по школьной программе. Но нет.

Непонятно вообще, что ему было нужно. Ест, переводит, гуляет, ненавидит и иногда по вечерам играет со мной в карты. Вот и все меню. Личной жизни нет, да и откуда она может быть, если жизнь как таковая отсутствует. Работал он, по-видимому, чтобы тратить деньги на обувь, а точнее, на шнурки, которые рвались у него каждый день, ну и, конечно, на обед. Честно говоря, на его месте я бы задумался, а нужно ли мне вообще питаться? С каждой новой хлебной крошкой его силы восстанавливались, мозг начинал работать активнее, просыпалось все человеческое, на борьбу с которым он тратил все силы до следующего обеда.

Прошел год с того дня, как он поставил свой чемодан у моей входной двери. «Черт возьми», – подумал я тогда. Еще бы, я знал его около года. Через несколько дней выяснилось, что он с самого начала разглядел во мне мизантропа, и, слегка поразмыслив, пришел к выводу, что из всех его знакомых именно мне не будет в тягость его присутствие. Понимаете? Но только я никогда не был мизантропом.

Со временем я узнал о нем достаточно. И каждый фрагмент его скучной жизни я воспринимал как деталь ядовитого салата, которому все время чего-то не хватало, чтобы быть поданным к столу. И пока этот салат продолжал готовиться, я пытался заниматься своими делами и не отвлекаться на его мрачную картину. И все-таки не выдержал. Я задал самый естественный вопрос: «Когда собираешься умирать?» А он ответил, что это глупо кончать жизнь самоубийством, это «то же самое, что побывать во Франции и не пройтись по Елисейским Полям». Оказалось, он весьма поверхностно, но религиозен. И это окончательно меня уничтожило: скромный переводчик оказался религиозным человеконенавистником. Криминал на пороге.

«Представить себе такое страшно. И я никогда не увижу, как светает, не встану, не подойду к окну и не подумаю «здорово, у меня еще три часа...спать...спать...». Рассвет... Он как первая бусина, бусина-исток, бусина-предводитель. А я? Сам лишаю себя красоты...»

Я не спал полночи, спрашивая дверцу шкафа, что же делать. Кто он вообще такой, чтобы нарушать мой покой? Бедняга Петр. Он не нашел свое место. Он все падает и падает в тесном тоннеле, только и замечая вспышки мигающих огоньков строительных фонарей, и никак не достигнет дна. А что, если найти шахтера, который высунется из бокового перекрестного тоннеля и вовремя подставит доску? Возможно, от резкого столкновения он её не удержит, но кто говорил о гарантиях? И что есть гарантии?

Роковая опухоль на карте мира. Никто не хочет быть опухолью. Но если перед вами поставят выбор быть или иметь, что вы предпочтете? Быть – позор, иметь – страдать.

***

Так вот, когда мы встретились с вами в первый раз, я работал на втором этаже. Теперь я все на этом же. Впрочем, я вижу, что вам неинтересно. Мне вы тоже неинтересны, но вы все-таки туг, так что нам приходится терпеть друг друга. И вот если бы вы были из числа партнеров второго типа, вы бы давно от меня отвязались, имея хоть каплю самоуважения. Хотя, вы правы, какие из нас с вами партнеры? Вы просто стабильно изо дня в день, захаживаете ко мне и давите на мозг. А все началось с налогов. Помните? Вы паниковали, кусали губы... А теперь на мировой улице май, вы свыклись. Я говорил вам: осторожно, кто знает, может это беглый заговор с целью извлечь из каждого окна по копейке. Я советовал: зашторьтесь снаружи, иначе не сэкономите. А вы? А вы по-прежнему платите, платите... Без обид, но вы сверхпервый тип.

Текучесть мыслей так часто подводит. Но мысль сама по себе не может быть пустой, так как содержит смысл, а это значит, что их совокупность нельзя сравнивать с водой, как это часто делается. Движение мыслей, как минимум, жидкость непрозрачная. Но у меня это одно, у других – молоко. Мысли провоцируют идеи, инициативу, храбрость... Но молоко имеет манеру скисать, и киснет оно быстро. И вам лучше согласиться с этим, так как вышесказанное – единственное безобидное оправдание той вульгарной минутной отваги, которая овладевает вами время от времени.

А монотонность, между прочим, вызывает активное движение – такова закономерность. Вы несогласны. Естественно, куда уж вам. А мы ведь с вами знакомы. Вы предпочитаете либо экстремальные условия, либо однообразие существования.

Можно смотреть на вещи по-разному. Можно быть великим, но не Эйнштейном, а фон Нейманом. Можно не быть великим, но думать, как они. Можно не пытаться быть великим и не стать им. Но есть вещи, которые делать нельзя. Их надо только вспомнить.

Но. Люди должны совершать ошибки, иначе нам не хватило бы земли для всех Иисусов. А что мы видим в Библии? Давай, попробуй скопировать Его! И тогда от тебя отвернутся три четверти прихожан корпуса в чистый мир и судья.

Очень важно идти в ногу со временем, но, как известно, это не всегда получается. Поэтому есть традиции, которые прикрывают изъяны лысого черепа. Например, Болезни, Грядущий Голод, Враги, ну и, конечно, Конец Света и Судный День. Более половины из этих опасностей привязались намертво и окостенели, не желая уступать свое место более модным словам. Впрочем, не мы придумали нагонять страх на людей. Помните? Вы только Безропотность, одетая в лохмотья Разговора. Бойся. И тогда ты – один из нас.

Нельзя быть ни в чем уверенным и так далее. А вы попробуйте. Будьте уверены хоть в чем-то. И даже если вы ошибетесь, это будет всего лишь ошибка. А вы получили в обмен спокойствие, вы не тряслись, как загнанный в угол лесной зверек, а жили спокойно, насвистывая любимую мелодию. Что выбираешь?

Отвернемся, чтобы вы могли подумать.

Танец – вот, что выдает вас. И хотите, скрывайте свои пороки и достоинства, но стоит вам станцевать, как вы это любите и делаете, и все ваши тайны исчезнут. А что делать? Правда безостановочно ищет новые выходы, так как старые имеют привычку загнаиваться человеческим фактором. И вы, танцуя, демонстрируете всю вашу породу. Но и дерьмецу, как и правде, свойственна манера выползать наружу. Поэтому они всегда неразрывны, как молодожены, а зачастую приближаются настолько, что сила притяжения делает из них одно целое. Так что, обратите внимание, что бы вам не хотелось выдавать миру. И, если вам есть, что скрывать – а без этого, конечно, не бывает человека, – то не танцуйте никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже дома, даже в одиночестве. Ведь никто, заметьте, не гарантирует, что вы состоите под охраной государства, а, значит, в оконную раму вашего рабочего кабинета без пяти минут ввинчена камера наблюдения. И ввинтил ее вовсе не ваш родственник, а кто угодно. Ну а если удержаться невозможно или национальный контекст занимается вашим преследованием, кидайтесь под музыку, отдайте себя ей, и пусть вы ляжете бременем ответственности на ее доисторические плечи. Хорошо быть свободным! А танец – это все-таки ваш шанс избавиться от остальных. Что ж, теперь контрольный вопрос. Если вы мне поверили, – а вы должны были, иначе не сбегать ли вам в свою конуру и не запереться там, пока я вас не догнал, – станете ли вы скрывать свои тайны неприступностью и насилием над желанием разойтись в котле музыки? Или же станцуете, рассчитывая, что никогда ничего не заметит? У вас есть ровно минута.

Если бы я знал, на какие темы вы любите помолчать, я бы выбрал одну из них. И вы бы ушли, испарились, оставив лишь невнятный след моего раскаяния. Что не может нас поссорить? Что не даст вам повода остаться? Я бы хотел стать Дюймовочкой, экспериментальным баночным сиропом, требующим тридцатилетней выдержки, или разумом африканского вождя. Когда-нибудь это случится, но иногда цена кажется слишком высокой, слишком грубой. И вы вдобавок оседлали мой груз и торжествуете. Отсюда вам видны все красоты местности, вам хорошо, вы сидите, аккуратно свесив ноги; внизу – мешки, сверху - небо и банальные, но все же сносные облака, а между ними самое главное – вы.

***

Кстати, вы. Вы знали, что кузнец – человек? И Цезарь тоже был человек. И космический турист – экземпляр человека. Что дают вам такие знания? Это значит лишь то, что кузнец есть то же самое, что и Цезарь, Цезаря можно с полной уверенностью приравнять к космическому туристу, а космический турист, по сути, – кузнец. Отсюда следует, что кузнец, Цезарь и космический турист одно и то же. Самая простая задача. Посвятив все детство подобным логическим упражнениям, после окончания школы вы не способны решить одно, самое примитивное, и приспособить его к жизни.

Можно не распоряжаться своим материалом, и тогдавероятность того, что вы прибьетесь к отряду безнадежно глупых, существенноувеличивается. А, может, бог решит сам вас припаять к какому-нибудь месту,может даже особенному. Вы, наверно, подумали, что он не успевает думать окаждом, а значит, дискриминирует часть вас. Нет, он не может допустить такое. Иименно поэтому он не думает ни о ком. Он работает на автомате, он – конвейер,раздающий иллюстрированные конверты, вскрывать которые даже неинтересно. Онправ. Он правильно делает. Все равно от вас нет толку, вы никогда не довольны:то вы боитесь произнести его имя, то он вас не любит, то еще что-то.

«Что?»

Я чувствую вашу ненависть, но вы зачем-то продолжаете слушать. Зачем? Может, пора остановиться? Может, это та самая пора расставания? А может, вы делаете это даже слишком целенаправленно, в стремлении узнать, далеко ли в вашей душе до дна ненависти? Неплохая идея, если бы у вас была эта так называемая душа, ну а если все-таки есть, тогда узнайте – у нее нет дна, так что кончайте со этими своими нелепыми экспериментами.

Когда ему исполнилось двадцать шесть, он перестал ходить к художникам, скупать шнурки и полировать пятирублевую ручку. Всё. Его активная деятельность завершилась. Видимо, Елисейские Поля он уже увидел, и теперь смысл жизни был окончательно потерян.

Я бывал у себя дома гораздо реже, чем он, потому что он там был всегда. Нет, иногда он выходил из дома за молоком, орехами и мылом. И еще. Он ходил в одно заведение с плохой репутацией. Но об этом я узнал слишком поздно.

Двенадцать часов в день он сидел перед экраном монитора и печатал в обмен на деньги. Он оброс настолько, что ему позавидовала бы любая героиня сказок. А если бы я был девочкой, непременно захотел бы расчесать его и заплести ему косу. Да что скрывать, я уже думал об этом.

Месяцы улетали, испарялись за спиной, таяли под ногами, а он не делал ничего нового. И если бы он обчистил мою квартиру, я бы еще посомневался, какие испытывать чувства. Но безнадежность была отчетлива, настолько, что я начал верить, что он – мое наказание, мой антиамулет, сглаз, все, что угодно, но не случайность.

Вы бы никогда так не поступили. Впустить. Позволить. Расклеиться. Да кто он такой, этот человек? Можно прожить двадцать лет с одним человеком, и так и не узнать, что он. Твой отец может отказаться слегка контрабандистом, брат – карманником, а сестры у тебя может не быть и вовсе. А год? Что можно понять в столь высокоорганизованном существе за один год?! Что-то, но этого недостаточно. Я впустил его. И еще вопрос, кто из нас с вами оказался прав. Думаете, вы? А я знаю ответ.

Но однажды он ушел. И тогда начались мои проблемы.

Падение было быстрым.

А вы думали было сказать, что деньги – это неважно. Да вам уже прямо говорят, что на это можно купить свободу от совести и пристава. Подумать только, а я думал, что дело – это работа, занятие, бизнес, в конце концов. А это всего лишь квитанция. Еще один парадокс.

У меня был знакомый. Его мать любила повторять фразу, казавшуюся ей «безгранично мудрой». Однако даже сама мудрость имеет границы, но вопрос не в этом. Фраза состояла из трех следующих слов: «Умей себя подать». Я бы добавил кое-что, но не воздержусь. Что вообще значит это выражение? Подать! Подают мячи, блюда, напитки (горячие и не очень), эскизы для рассмотрения или недоумения и всякого рода иски. Мой знакомый не был похож ни на мяч, ни на запеченную индейку, но пытался «подать себя грамотно». И чем дольше он разрабатывал концепцию правильного самовручения, тем больше я понимал, что актер, не выходящий из роли даже в отделе бакалеи – дешевый трус, обрекший себя на страх быть упущенным из виду.

Если же подавать себя, то не стоит набивать цену – рано или поздно дефекты всплывут и начнутся скандалы. В первом случае вам относительно повезет, во втором – уже нет, потому как время не дружит с константой и проигрывает ей крайне редко и, в основном, по небрежности. Поэтому, когда начнете продавать части своей родины, не забудьте предупредить, что делите их с кротами, и тогда, вероятно, ваши суровые покупатели не вернутся, чтобы вытрясти из вас потроха.

И еще. Никогда не пишите в завещаниях то, что может стать неприятной сенсацией для ваших близких, если они, конечно, у вас есть. Хотя стали бы вы писать завещание, если бы у вас их не было. Впрочем, можно и такое ожидать. Так вот, не делайте этого. Не делайте, потому что, переворачиваясь в гробу в тот момент, когда они это прочтут, вы почувствуете холодок, холодок, исходящий от ваших родных, и вам будет крайне неприятно осознать, что ваши люди вас слегка разлюбили и теперь, ставя за вас очередную свечку, они не будут просить бога быть к вам милосерднее, а задумаются над тем, что бы приготовить на обед. Это весьма досадно. Им станет легче дышать, пока ваше одинокое тело содрогается при каждом движении гроба. Они не поймут, что такое школа жизни, и в этом будете виноваты вы, слабый вы человек.

Какая песня будет звучать на моей могиле? Может, что-то военно-парадное? Три танкиста, например. Мне нравится идея о часовых Родины и вразумительное завершение. Что-то там, конечно, говорится о самураях, которые решили перейти границу... Нет, они хотя бы на это решились, а вы в пределах своей земли ничего не можете. Да и три танкиста – все-таки очень неправдоподобно. Не бывает трех танкистов.

Тогда про опустевшую без меня землю, где звезды дарят мне нежность, которой у них отродясь не было. Сравнение мне нравится. Но только одно смущает. Вы, наверно, поняли, что я имею ввиду. Так что нет.

Я не люблю кричать, не люблю истерить. Но не в тот раз. Сколько не проповедуй достоинства честности и истины, когда-нибудь сорвешься, особенно, когда ты человек. Подставить мои идеи, похоронить мои замыслы нелепыми конвульсиями, лижущими ноги закона? В обмен на теплоту домашнего обогревателя в дождливые, обделенные солнцем осенние дни. Благородство ядовито, когда пришито не к тому месту. Заботиться о других – дурная привычка.

Нет, я не признаю свои поступки преступлениями, они – нарушение закона, но сам закон нарушил смысл этого слова, он выдумка, требующая доказательств справедливости своего существования и поведения. Я продержался довольно долго. Может, мне и повезло, но одно я знаю точно: я не делал этого от чистого сердца. В наше время это редкость, а искренность равноценна проигрышу. Жаль. Жаль?

Если бы не Петр, никто бы не вспомнил обо мне, не начал бы ковырять бумажные рулоны мусорного века, чтобы найти подтверждения моим злостным отклонениям. Но я вступил в тот день, сделал его для себя незабываемым. А вы никогда не пойдете этим путем, сознательно не пойдете, потому что красить стены в кабинете тюремного начальника – не самое приятное занятие.

А вот в это вы готовы поверить.

© 2008-2009