глава 21

Было серое февральское утро. Кладбище, расположенное на окраине, в это время года и в этот час было абсолютно безлюдным и молчаливым. Всю эту давящую тишину изредка нарушало карканье ворон, которые сидели на голых ветках деревьев.

Валера шел по знакомому пути, под ногами похрустывал зернистый снег, а в руках он нес букет из четырех гвоздик, который купил у старой бабушки на остановке. Туркину казалось нелепым приходить сюда с пышными охапками. Она не любила пафоса. «Цветы должны быть простыми, как люди»,–говорила она когда-то, и Валера, тогда еще маленький, не понимал до конца сути.

Турбо остановился у одной из могил. Она выделялась среди соседних, чуть запущенных. Ухоженная, чистая, с невысоким темно-серым памятником. На камне была выгравирована фотография. Улыбающаяся, кудрявая женщина с добрыми, лучистыми глазами. А ведь тогда она не знала, что эта фотография, сделанная на пикнике, окажется у нее на могиле. Валера помнил тот день. Он закончил третий класс и вот долгожданное лето. Пахло речной водой и шашлыком, она заливисто смеялась, поправляя слетевший с головы платок, а отец обнял ее за плечи. Казалось, так будет всегда, но у судьбы другие планы.

Туркина Анна Андреевна.            1953 – 1981«Ты ушла, оставив свет. Мы остались, храня твой свет в себе. Спи спокойно, родная»

Цитату выбрал отец, сидел ночь за столом, сгорбившись над листком.

Валера долго молча стоял, опустив голову. Потом, преодолевая привычное внутреннее сопротивление, присел на корточки. Он аккуратно положил цветы на могилу.

– Привет, мам, – его голос, обычно такой жесткий и низкий, здесь звучал непривычно тихо, почти по-детски, – Соскучился по тебе. Извини, что стал приходить реже.

Он замолчал, будто собираясь с мыслями, с силами, чтобы выговорить то, что копилось месяцами. Его взгляд скользил по гравировке букв, по знакомым чертам лица. Потом начал говорить, уже глядя прямо на улыбающееся лицо на камне, как будто оно могло его услышать.

– У нас все хорошо, – начинает Туркин, – Папа...он как будто стал замечать. Вроде все тот же, вечно на работе, вечно замкнутый, но в последнее время интересуется как у меня дела. Не знаю, мам, может, стареет. Или просто... спустя столько лет наконец заметил, что у него сын есть. Смешно, да? Мне уже восемнадцать, а я как десятилетний пацан радуюсь, что папа спросил, как у меня дела.

Он протянул руку, провёл ладонью по холодному, шершавому от инея камню. Ощущение было одновременно леденящим и успокаивающим.

– Щенка завели. Я на улице нашел и притащил домой. Бубликом назвали, – слегка улыбнулся Валера и в глазах мелькнула теплая искорка, – Он везде за мной бегает, радуется, когда прихожу. В доме стало...не так пусто. Как тогда, после тебя, – его голос дрогнул. Пустота. Это было самое страшное. Не крики, не слезы, а именно тишина в каждой комнате, в каждом углу.

Турбо достал мятую пачку сигарет и закурил. Сделав глубокую, почти болезненную затяжку, он выдохнул струйку дыма в сторону

– И еще...у меня девушка появилась, – тихо говорит Туркин, отводя взгляд в сторону, на соседнюю могилу, где на фотографии сурово смотрел старик в фуражке, – Лиза зовут. Она совсем другая, мам. Худенькая, как тростинка, светлая, смотрит на мир большими глазами, будто все впервые видит. Балетом занимается.

Он замолчал, с трудом подбирая слова. Ему, привыкшему к грубым шуткам и молчаливому пониманию в качалке, было невероятно сложно выразить это вслух. Как объяснить страх, который сильнее, чем перед любой дракой. Он снова затянулся, сигарета дрожала в его пальцах.

– Я не знаю, что со мной происходит. Совсем раскис, честное слово. Даже драться нормально не могу, после знакомства с ней. Она говорит что-то, а я стою, молчу, боюсь слово не то ляпнуть, спугнуть. Я из себя вон лезу, чтобы только рядом быть. Ведь когда она рядом, то эта вся моя дурь, вся эта грязь и кулаки...они куда-то уходят. Становится тихо и немного страшно. Страшно, что она посмотрит и увидит, кто я на самом деле. Увидит это болото, в котором я по уши сижу, из которого, кажется, уже не вылезти.

Он встряхнул пепел с сигареты и снова наступила пауза.

– Лиза очень добрая и нежная девочка. Чистая такая..Я ее безумно люблю, – говорит Валера, – Раньше я мог за слово не то, за взгляд не тот, морду набить, а теперь я думаю: вдруг она узнает? А вдруг ей станет страшно и противно? – выдохнул он, – Так боюсь ее испортить, испачкать..но отпустить уже не могу. Не представляю, как.

Он потрогал ладонью холодный гранит, как когда-то в последний раз трогал холодную руку мамы в гробу. Тогда он не плакал. Просто стоял и смотрел, не веря, что это та же самая рука, которая еще несколько дней назад гладила его по голове.

– Ладно, я пойду...сегодня обещал Лизу после балета встретить, Она там, в этом своём училище, до позднего вечера пашет, а потом одна домой идет...Нельзя ей одной, – мягко улыбается Турбо, – Я еще приду. Может, даже с ней когда-нибудь, если решусь. Она бы тебе понравилась, я знаю, – он медленно поднялся. Последний раз взглянул на фотографию, на эти смеющиеся, такие родные глаза.

Он развернулся и пошел назад по тропинке, оставляя на белом снегу глубокие, одинокие следы. Валера не оглядывался, шел вперед, закуривая вторую сигарету.

Вечер уже был не таким холодным, как в январе, но стоял колючий морозец. Он не кусал щеки, а лишь слегка пощипывал кожу, напоминая, что зима еще не закончилась. Последний снег, подтаявший за день, хрустел под ногами.

Они шли медленно, плечо к плечу. Их разговор был тихим, болтали о чем-то своем, не сильно важном. Лиза, уткнув нос в шерстяной шарф, украдкой поглядывала на Валеру.

Они подошли к знакомой пятиэтажке и остановились около подъезда. В окнах квартир горел желтый свет.

– Ладно, Валер, до завтра, – выдохнула Лиза и ее робкая, сияющая улыбка дрогнула у нее на лице, она потянулась, чтобы по-быстрому поцеловать его в щеку на прощание, но он мягко поймал ее лицо в свои ладони, большие и такие теплые даже на этом холодном ветру. Она не отстранилась, лишь чуть прикрыла глаза. Их губы встретились в самом нежном, по-настоящему взрослом поцелуе. Он был осторожным, почти робким, но в нем была вся та бездна чувств, которые они испытывали.

Когда он отпустил ее, она стояла, опустив глаза, а ее щеки пылали таким румянцем, что его не списать на один лишь мороз.

– Вот теперь иди, – услышала она его голос, низкий, с легкой хрипотцой.

Не сказав больше ни слова, лишь кивнув, она юркнула в подъезд. Дверь с глухим стуком закрылась за ней. Лиза прислонилась к холодной стене, прижала ладони к горящим щекам. Губы все еще горели, будто сохраняя отпечаток его тепла. Она медленно, как во сне, пошла к квартире, прикасаясь кончиками пальцев к своим губам, словно проверяя реальность случившегося, внутри все пело, ликовало и трепетало. Она не замечала знакомого запаха в подъезде, не видела облезлой краски на стенах. Лиза шла окрыленная.

Ключ щелкнул в замке, Соколова зашла домой. Но ее встретила напряженная тишина. Лиза сразу же инстинктивно сжалась.

– Мам? Пап? Вы дома? – спросила она, снимая свое пальто.

– Дома, – сурово отвечает мать. Одно слово, сухое, без всяких интонаций. Родители вышли к Лизе, мама в своем домашнем халате, со скрещенными на груди руками. Отец рядом, лицо точно такое же как и у матери. 

– Что-то случилось? – после небольшой паузы спрашивает Лиза, напрягаясь.

– И долго это продолжается? – прямо спрашивает мать, – Вся эта возьня под окнами...у тебя совесть вообще есть? – повышает голос женщина. Они все видели. Внутри все сжалось.

– Ты о чем? – выдохнула она. Лиза пытается сохранить спокойствие, но голос предательски подрагивает, а ладошки становятся холодными и влажными.

– Дураков из нас не делай, Елизавета, – строго говорит мать, – Стыда совсем нет? Отморозков всяких целуешь на глазах у всех! – фыркает женщина.

Соколова вспомнила теплые ладони Валеры, его смущенную улыбку, его тихий смех. Как можно это тепло, эту нежность назвать таким некрасивым, жестоким словом?

– Он не отморозок, – твердо говорит Лиза.

– Да? Ты что, думаешь, мы не знаем, чего хотят такие парни от таких, как ты? – спрашивает мать, – Прошмандовка малолетняя. Мы разве так тебя воспитывали, чтоб ты перед гопниками ноги раздвигала? – она сказала это с таким отвращением, что Лизе стало плохо.

Это слово повисло в воздухе, тяжелое, уродливое.. Она посмотрела на отца, ища защиты, понимания, хоть какого-то намека. Но Дмитрий Николаевич стоял, глядя в пол, его лицо было усталым и суровым.

– Марина, перебарщиваешь, – наконец говорит отец, – Елизавета, мы крайне разочарованы. Получается, ты нам врала все время?

Лиза молчала. В горле стоял ком, и любое слово грозило обернуться рыданием. Да, она врала. Но разве ее чувства были неправдой? Разве то, что она прятала свою первую любовь, как преступление, делало ее преступницей?

– Мы тебе мало даем или что? – снова вступила мать, ее голос стал шипящим, ядовитым. – Все у тебя есть: еда на столе, одеваешься не хуже других, карманные деньги даем...а ты? В закрытое училище хочешь, дрянь ты такая? Организуем, поедешь в Ленинград, от станка вообще отходить не будешь, а времени на всякую грязь и пошлость не останется, – у Лизы потекли беззвучные слезы от слов мамы, они катились по щекам одна за другой, оставляя соленые дорожки. Это было так больно, слышать такие слова от родного человека.

«Грязь..» Почему то, что наполняло ее душу светом и трепетом, для них было грязью? Почему ее первая любовь, такая чистая и робкая, вызывала у матери лишь омерзение? Она чувствовала, как внутри что-то ломается, рушится.

Светловолосая не смогла этого выдержать, атмосфера давила, каждое новое слово матери добивало что-то хрупкое, что еще оставалось в ней. Не думая, она резко рванулась к двери. Лиза быстро обула свои ботинки и даже не успела накинуть пальто, мигом выбежала из квартиры.

– Куда? – рявкнул отец, и его голос впервые за вечер прозвучал громко

– Вернись сейчас же! – крикнула ей вслед мать.

Но Лиза уже дернула на себя тяжелую дверь и выскользнула на лестничную площадку. Она открыла тяжелую подъездную дверь и осмотрелась. Морозный воздух ударил в лицо. На ней был лишь тонкий шерстяной свитер Перед глазами пелена слез. Он стоял там. Валера не ушел.

– Валера! – крикнула она, голос был сдавленный.

Туркин обернулся и сразу же побежал к ней через двор. Благо он еще не успел далеко уйти от ее дома, наблюдал за окнами Лизиной комнаты и ждал когда там включится свет. Без этого он не мог уйти.

Валера, не говоря ни слова, сдернул с себя свою тяжелую кожаную куртку и накинул ей на плечи. Потом просто взял ее в охапку, прижал к себе изо всех сил, стараясь согреть, укрыть от всего мира. Она прижалась к его груди, спрятала лицо в его свитер и заплакала сильнее.

– Тихо, тихо, феечка, – бормотал Турбо, гладя ее по волосам, по спине, чувствуя как мелко дрожит худенькое тело, – Я здесь, рядом с тобой, что случилось?

– Мама и папа..они увидели все, – голос дрогнул.

Туркин усадил ее на холодную лавочку. Дрожь, пробивавшая ее тело, понемногу стихала, сменяясь глухими, прерывистыми всхлипываниями. Валера не говорил ничего лишнего. Он просто держал ее, одной рукой поглаживая по спине, а другой бережно растирая ее ледяные, почти белые пальцы.

– Дыши, птичка, – ласково говорит он, наклоняясь к ее ладоням и согревая своим теплым дыханием, – Рассказывай, что случилось?

– Родители..они увидели нас около подъезда, – дрожащим голосом начала Лиза, – Мама очень злилась и назвала...прошмандовкой, – сказала она, а в горле снова встал ком, – Почему, Валера? Почему для них моя первая любовь это стыд? Почему я для них грязная? – искренне, с болью интересовалась она, а в глазах, полных слез, было настоящее недоумение и обида. Она не понимала. Не понимала, как то, что делало ее счастливой, могло быть плохим.

– Ты не грязная, – вздыхает он, целуя каждый ее пальчик, – Никогда не говори так про себя. Ты самая светлая, чистая, самая нежная девочка на свете. А они просто боятся. Боятся тебя потерять, боятся, что ты вырастешь, уйдешь из-под их контроля.

– Но мама..

– Тебя больше никто так не назовет. Никто, поняла?

– Валер...мама хочет меня в Ленинград отправить. В закрытое балетное училище, я так не хочу, – всхлипывает она.

– Никуда ты не поедешь. Разве я отпущу свою феечку туда, где ей будет плохо? – отвечает Валера, и в его словах нет сомнения.

Она опустила голову ему на плечо, все еще плача, но уже успокаиваясь. В его объятиях, в тепле его куртки, под которой она тонула, было безопасно. Здесь ее любили, здесь ее ценили. Здесь ее не унижали.

– Она может это сделать. Она никогда не бросается словами просто так, – прошептала Лиза.

– Я тоже не бросаюсь словами просто так, – отвечает твердо Валера, – Поэтому и говорю, что никуда тебя не отпущу, – она всхлипнула и прижалась к нему еще сильнее, ища защиты. Он наклонился и стал покрывать легкими, успокаивающими поцелуями ее влажные от слез виски, щеки, веки. Это были не страстные поцелуи, а нежные, исцеляющие.

– Тебе нужно вернуться, феечка, – тихо говорит он.

– Нет...я не могу, не хочу, они..

– Я понимаю тебя, – прерывает ее Туркин, – Поверь, я бы с радостью забрал тебя к себе домой, спрятал...но так мы сделаем только хуже.

Он был прав, и Лиза это понимала. Но мысль о том, что нужно обратно вернуться домой вызвало тревогу.

– Послушай меня, – мягко говорит Турбо, – Ты сильная. Сильнее, чем они думают. Сильнее, чем ты сама думаешь. Не дай им сломать тебя. Ты выдержишь, молчи, не поддавайся на их провокации, поняла? – она кивнула, с трудом сглатывая ком в горле, – Я буду еще тут полчаса, хорошо? Если опять что-то случится..выбегай ко мне. Я буду тут.

Валера помог Лизе подняться с лавочки, поправляя на ней свою большую куртку. Он довел ее до подъезда и поцеловал в лоб. Соколова отдала ему куртку и открыла дверь. Туркин, как и обещал, остался на улице.

Соколова сделала глубокий вдох и открыла дверь в квартиру. Тишина. В гостиной работал телевизор, родители ее не встретили. Лиза, не говоря ни слова, сняла ботинки и, стараясь не шуметь, прошла в свою комнату. За ее спиной не последовало ни окрика, ни упрека. Только давящая тишина.

На следующее утро за завтраком царило то же молчание. Мать поставила перед ней тарелку с овсянкой и стакан чая, не глядя в глаза. Отец, уткнувшись в газету, делал вид, что ее не существует. Лиза робко проронила:

– Мам, спасибо за завтрак, ты сегодня на работу? – тихо спрашивает она.

Ответом ей была лишь тишина, прерываемая звоном ложки о фарфор. Она пыталась завести разговор, спросить о чем-то нейтральном, о работе отца, о планах на выходные. Ее слова повисали в воздухе. Ее будто превратили в призрака, в человека, которого не видят и не слышат.

Вечером, за ужином, было то же самое. Они сидели за одним столом, но Лизу не замечали. Родители ели, смотрели в тарелки, общались друг с другом короткими фразами, полностью игнорируя ее присутствие. Это было хуже крика. Хуже ссор и скандалов.

Ледяное молчание в доме Соколовых длилось уже несколько дней. Оно стало фоном жизни, давящим и невыносимым. Лиза чувствовала себя призраком в собственной квартире. Она перестала пытаться заговорить первой. Единственным спасением были короткие прогулки с Турбо и тихие разговоры по телефону. Лиза все рассказывала ему, старалась не плакать и надеялась, что все наладится само. Валера же не мог смотреть как его девочка мучается. Как ее ломают родители. Он стал причиной их конфликта, а значит он должен загладить углы.

– Хватит это терпеть, – в один из дней сказал Туркин, – С ними надо поговорить, Лиза. И я это сделаю.

– Ты что? С ума сошел? Мама в бешенстве просто будет, даже слова сказать не даст, – испуганно сказала она.

– Ты из-за них мучаешься, Лиз. Я поговорю с ними сам, я не враг твоим родителям и они должны это понять.

Соколова еще два дня пыталась уговорить Валеру этого не делать. Она боялась реакции родителей, вдруг мать все таки исполнит свои угрозы и отправит в Ленинград? Лиза не могла допустить расставания с Туркиным. Он стал ее воздухом, ее опорой. Но парень был слишком настойчивым. «Я не боюсь, – говорил он, – Я иду защищать тебя, а не себя.»

В субботу после репетиции Лизу встретил Валера и они пошли к ней домой. Туркин крепко сжимал ее руку, ведь знал как она переживает. Соколова не предупреждала родителей, они все равно с ней не разговаривают.

Набравшись смелости, Лиза позвонила в дверь, открыла мать. Ее взгляд был полон неприязни и к дочери, и к парню.

– Мам, это Валера, мы зашли поговорить.

Мать молча отступила, пропуская их в прихожую. Ее молчание было красноречивее любых слов. В гостиной, в кресле, сидел отец, читающий газету. Он поднял глаза и не скрыл удивления.

– Мам, пап..это Валера. Мой молодой человек, – тихо сказала Лиза, чувствуя как горит ее лицо.

– Здравствуйте, – кивнул Турбо.

– Здравствуйте, – через силу, сквозь зубы ответила мать.

Все прошли на кухню. Марина Сергеевна молча заваривала чай, на кухне было неловкое молчание. Туркин сжимал ладошку Лизы под столом.

– Где ты учишься, Валера? – начал разговор отец.

– Сейчас не учусь. В прошлом году выпустился со школы, пока что никуда не поступил.

– Ну, ясно, лучше же по улицам шататься, – без смущения говорит мать и ставит кружки перед ними.

– Мама! – воскликнула Лиза, но Валера аккуратно погладил большим пальцем ее ладонь, от чего она успокоилась.

Родители закидывали Туркина вопросами. Марина Сергеевна даже не пыталась скрыть своей неприязни. Конечно же все вопросы крутились вокруг карьеры и будущего. Мать сразу поставила клеймо «без перспектив». Отец молча слушал, изредка вставляя более нейтральные, уточняющие вопросы.

Валера отвечал спокойно на все вопросы. Да, отец работает на заводе, мать умерла. Да, есть квартира у отца, но он на свою заработает. Он не врал и не приукрашивал. Туркин был честен, и в этой честности была сила.

– Пап...а Валера физику хорошо знает, он мне даже помогал, объяснил тему, которую я не поняла, – сказала Лиза, ведь знала, что это может заинтересовать отца.

Дмитрий Николаевич хмыкнул, но между ними завязался разговор. Отец задал пару вопросов, на которые Валера ответил и Дмитрий Николаевич полностью ушел в обсуждение. Мужчина сам что-то рассказывал, Туркин задавал уточняющие вопросы, и было видно, что ему самому искренне интересно.

Мать же сидела с каменным лицом. Ее план унизить необразованного парня рухнул. Она видела как ее суровый муж оживился, разговаривая с Валерой. Этот парень оказался не дураком. Он говорил мало, но по делу. Это раздражало ее еще больше.

Через час Туркин уже уходил. Лиза поняла, что мать осталась при своем мнении, но отец смягчился. Уже маленькая победа.

– До свидания, – говорит Турбо родителям и мягко кивает Лизе. Ему хочется ее поцеловать, но он не может. Не при родителях же.

– Хороший парень, – пожал плечами Дмитрий Николаевич, когда дверь за Турбо захлопнулась, – Голова на плечах есть, жаль что без образования. С образованием бы далеко пошел, – Лиза после этих слов облегченно выдохнула. Мать лишь молча убирала со стола посуду.

Атмосфера в доме стала лучше. Родители вновь видели Лизу отец смягчился. Теперь стал спрашивать как у Валеры дела, что для Лизы стало удивлением. Марина Сергеевна осталась при своем мнении, она перестала игнорировать Лизу, но стала больше контролировать, язвить, и в принципе не была приветлива с родной дочерью. Лиза сначала не понимала в чем она виновата. Она пыталась быть идеальной: мыла посуду без напоминаний, убиралась, училась на одни пятерки. Но это не работало. Чем лучше она себя вела, тем язвительнее становились комментарии матери, но Туркин успокоил ее. Он всегда ее успокаивал. Мать так делает специально, чтобы сломать ее, но она не должна поддаваться на эти манипуляции.

Нежность первого месяца отношений омрачила простуда Лизы. Утром она проснулась с ломотой во всем теле, с болью в горле, а градусник показывал 38,6.

– Ладно, будь дома, возьмем больничный, – хмуро ответила мать, кладя градусник на тумбочку,  и вышла, не спросив, как Лиза себя чувствует, не предложив чаю. Лиза выдохнула, закрыв глаза. Первая мысль была позвонить Валере. Он же будет ждать ее у школы, когда уроки закончатся, а если Лиза не выйдет, Туркин будет волноваться.

Соколова с трудом поднялась с кровати и медленно прошла в коридор к телефону. Пальцы уже тянулись к трубке, как из кухни вышла мать.

– Ты почему не в комнате?

– Мне позвонить надо..предупредить, – тихо говорит Лиза.

– Кому? Классной руководительнице я позвонила, Ирине Витальевне тоже, все предупреждены, Елизавета, иди отдыхай, – сказала Марина Сергеевна.

– Мам, я позвоню Валере и лягу в кровать.

– Ему ты звонить точно не будешь, не хватало мне, чтоб он еще под окнами нашими шатался, – сухо произнесла мать и подошла ближе к Лизе. Соколова пыталась пройти мимо, но мать блокировала путь.

– Мама, отойди, мне плохо. Я просто хочу предупредить, чтоб человек зря не ждал!

– О нем и о его времени я переживаю меньше всего, – усмехнулась женщина, – Никаких звонков. Пошла в свою комнату, сейчас же.

– Ты не имеешь права, – вырывалось у Лизы.

– Не имею права? Я твоя мать! И пока ты живешь в этом доме, будь добра живи по моим правилам, – грубо сказала мать, – Ты совсем от рук отбилась, Елизавета! Врешь, таскаешься черт знает с кем, из-за этого и заболела. А все благодаря какому-то отморозку, тебе самой себя не жалко?

– Он не отморозок, сколько раз нужно повторять? – чуть превысила голос Лиза, – Он меня слышит! А ты? Ты когда-нибудь могла меня обнять просто так? Спросить, как я? Нет! Только балет, институт, репутация!

Марина Сергеевна побледнела. Лиза впервые высказала все, что так боялась сказать. Лицо матери было злым.

– Молчать. Все, разговор окончен, вечером отец уже с тобой беседу проведет, а сейчас иди в комнату, живо!

– Нет, – Лиза сделала шаг к телефону.

Тогда мать схватила ее за руку чуть выше локтя: жестко, до боли. Марина Сергеевна потащила дочь в комнату. Лиза, у которой кружилась голова от температуры, сопротивляться не могла. Женщина втолкнула ее в комнату.

– Будешь сидеть, пока не образумишься! – последние слова, после которых мать захлопнула дверь, а с той стороны закрыла на ключ.

– Мама! Открой! Дай телефон! – Лиза стучала в дверь, но за ней гробовая тишина. Она дергала ручку. Бесполезно, мать закрыла ее на ключ, будто она преступница.

Слабая Лиза опустилась на пол, прислонившись к двери, разрыдалась. Она плакала от обиды, от унижения, от чувства полнейшей беспомощности. Почему она такая слабая? Почему мама к ней так относится?

Взгляд упал на письменный стол, а точнее на стопку книг, под которыми должен был лежать ее дневник. Туда она годами выливала всё: детские обиды, страхи, восторг от первого выхода на сцену, боль от насмешек, мечты о том, чтобы стать хореографом, а не балериной. И совсем недавно – сокровенные, трепетные записи о Валере. Лиза подошла к столу и отодвинула книги. Дневника там не было. Она открыла ящик стола, перебрала бумаги в папках, заглянула в тумбочку, в сумку. Не нужно быть детективом, чтобы понять, дневник забрала Марина Сергеевна. Она отчаялась окончательно, мать прочитает все ее тайны и ситуация станет только хуже.

Валера действительно волновался. Звонок с уроков уже давно прозвенел, а Лиза до сих пор не вышла. Туркин стоял около ворот и ждал. Она никогда не опаздывала без предупреждения. Если что-то менялось, она всегда находила способ позвонить из училища или передать через кого-то. Туркин увидел Марата, который вышел из школы одним из последних.

– Марат, а Лиза где? – спрашивает Турбо, подходя к Суворову.

– Не знаю, классная сказала, что ее неделю не будет, заболела, наверное, – пожимает плечами парень.

– Ладно, иди, на сборах Зиме передай, что меня не будет сегодня, дела важные, – Туркин похлопал Марата по плечу и ушел. Дела действительно были важные, он должен проверить Лизу.

Валера несколько раз позвонил в дверь, открыли не сразу. На пороге стояла не Лиза, а ее мама. В руках женщины была потрепанная тетрадь.

– Лиза болеет, сейчас спит, так что уходи, – без приветствий сказала Марина Сергеевна.

– С ней все хорошо?

– Нет, у моего ребенка не все хорошо, видимо я где-то провинилась, упустила что-то в ее воспитании, раз у нее такие глупости в голове.

– О чем вы? – нахмурился Валера.

– А вот полюбуйся! – махнула она тетрадью перед его лицом, – «Я так боюсь. Мне страшно. Все девочки такие..яркие, а я на фоне них серость. Вдруг он меня бросит?», откуда только этот срам у нее? – фыркнула женщина.

Валера слушал, а внутри закипала ярость. Он не знал про дневник и видимо про него никто не знал, а ее мать сейчас так безжалостно все это читает. Больше всего его поразила фраза про «серость». Его Лиза? Его сияющая, невесомая феечка так думала о себе?

– Перестаньте, – хрипло говорит Туркин, – Отдайте тетрадь, это никто не должен читать. Это же ее личная вещь.

– Отдать тебе? Чтоб ты еще больше ей голову морочил? Вечером об этом узнает отец и мы примем меры, – сказала женщина. Валера не думал, рука сама потянулась и Туркин выхватил тетрадь с рук женщины. Марина Сергеевна опешила от такой дерзости.

– Пошел вон отсюда! И чтобы ноги твоей здесь больше не было, – дверь захлопнулась прям перед его носом.

Валера остался стоять на площадке, сжимая в руках потрёпанную тетрадь. Его птичка была за этой дверью. Больная, униженная, запертая. А он здесь, и он бессилен.

Туркин вздохнул, в этот момент из тетради выпало несколько страниц, он поднял их, сел на верхнюю ступеньку лестницы, прислонившись спиной к стене и пробежался глазами по помятым листикам.

«Почему я должна быть идеальной? Почему нельзя просто быть? Иногда мне кажется родители любят не меня, а мою будущую карьеру.»

«Я не могу смотреть на себя в зеркало. Я ненавижу свое тело, слишком худое. Ключицы выпирают, руки как спички. Мама говорит такая фигура у всех балерин. Я слышала как в школе Светка шепотом назвала меня скелетом. А ведь это правда. Мое тело никогда не будет таким как у них.»

«Папа сегодня вновь спросил только про оценки. Не про то как я себя чувствую, а оценки. Интересно, если бы я исчезла, их бы напряг дневник без пятерок или мое отсутствие?»

И была совсем свежая запись.

«Любовь. Я много прочитала книг, но никогда не ощущала таких чувств в жизни. До его появления. Я так боюсь, что это сон. Валера увидит меня настоящую. С кучей комплексов и горой страхов сверху. Он просто уйдет. Но когда его рука держит мою, все страхи куда-то уходят»

Каждая строчка была ударом. Он знал, что ей непросто дома, но чтобы так. Чтобы она так мучилась, так не любила себя. Его сильная, гордая Лиза, которая терпит боль на тренировках, которая встаёт после падений. Она носила в себе эти раны. И он не знал.

Неизвестно сколько он там просидел. Может прошел час, а может два. Подъездная дверь хлопнула и послышались мужские шаги.

– Валера? Ты чего тут сидишь? – это был Дмитрий Николаевич. Он увидел сидящего на ступеньках парня, и на его лице отразилось удивление.

– Я к Лизе пришел, она заболела, – вздохнул Туркин.

– Это я знаю, Марина утром звонила, а чего не заходишь-то? И в руках что?

И Валера, коротко, сжато, без эмоций, объяснил. Что пришёл узнать о её здоровье, что мать открыла дверь с дневником Лизы в руках и читала ему вслух. Что он отобрал тетрадь, а дверь перед ним захлопнули. Он не стал жаловаться, не стал оправдываться. Просто констатация фактов.

Отец Лизы слушал, его лицо становилось всё суровее. Он вздохнул, потер переносицу.– Давай сюда, – сказал он, протягивая руку к дневнику. Валера, после секундной паузы, отдал. Мужчина не открыл его, а просто держал в руках, как что-то хрупкое и очень тяжёлое, – Пошли, – кивнул Дмитрий и достал ключи от квартиры.

В квартире была тишина, в коридор вышла Марина Сергеевна.

– Дима? А он что тут делает? Я разве не сказала, что больше видеть его рядом с Лизой не хочу? – ее голос был резким.

– Марина, успокойся, иди на кухню, у меня есть разговор, – четко сказал Дмитрий Сергеевич, – Иди к ней в комнату. У Лизы температура, так что недолго. И..тетрадь ей эту отдай, – сказал мужчина Валере, протягивая ему дневник дочери.

Туркин кивнул и пошел к комнате Лизы. За спиной уже слышался сдержанный спор супругов.

– Ты с ума сошел? Зачем ты его в дом пускаешь?

– Марина, хватит, ты и так уже натворила дел, иди на кухню.

Турбо не стал слушать. Он подошел к двери и тихонько постучал. Комната была закрыта, а в скважину вставлен ключ. Валера два раза прокрутил его и дверь открылась.

– Лиза? – тихо говорит он, заходя внутрь. Комната была в полумраке, шторы задернуты. Пахло лекарствами. Светловолосая лежала на кровати под одеялом и спала. Туркин подошел чуть ближе и погладил ее по волосам. Лиза открыла глаза.

– Валера? Как ты тут? Мама же...– ее голос был хриплым и слабым.

– Отец твой пустил, – коротко сказал он. Лиза приподнялась и крепко обняла его, прижалась горячим лбом к его шее.

– Валера, она все узнала! Прочитала мой дневник...Мне так стыдно.

– Тихо, феечка, все хорошо. Твой дневник тут. Смотри, он цел и он только твой, – ласково говорит он, показывая Лизе тетрадь.

Соколова выдохнула, а дневник Турбо положил на прикроватную тумбочку рядом с бутыльком сиропа.

– Слушай...когда я забрал эту тетрадь, оттуда выпало пару листиков. Не буду врать, прочитал. Прости, – он взял ее горячую руку в свою.

– Ты читал про..– Лиза заметно напряглась.

– Про то, что ты считаешь себя серой. Про то, что ненавидишь своё тело. Про то, что боишься, что я уйду, – он говорил мягко, без упрёка, лишь с бесконечной болью в голосе. – Почему ты мне ничего не говорила? Я же не знал, что моя девочка так мучается. Что она так о себе думает.

– Стыдно было, – Лиза отвела взгляд в сторону, – Все эти проблемы такие мелкие.

– Нет, Лиза, как раз таки это очень важные проблемы, – тихо говорит он, – Запомни раз и навсегда. Я люблю тебя именно такую. Ты для меня самая красивая и самая прекрасная. Твое тело выдерживает такие нагрузки, что некоторым мужикам и не снилось, – он мягко улыбается, поглаживая ее ладошку, – И ты не скелет.

– Но одноклассницы...– Лиза договорить не успела, Валера мягко пощекотал ее бока, чем вызвал тихий смех.

– Ну вот! Разве скелет бы смеялся так? И щекотку чувствовал? Ты живая, красивая девочка. Просто комплектация не такая как у сверстниц, ну мы же это исправим, да? – Туркин улыбнулся, вытирая ее слезы, – И больше никогда не говори так про себя. Если тяжело на душе, то иди ко мне, рассказывай мне, а не прячься, договорились?

Лиза легонько кивнула, сжав его ладонь. Она поняла, что он действительно видит ее и принимает всю. Валера поцеловал ее в горячий лоб, а потом в покрасневший от температуры носик.

– Только в губы не целуй, а то я тебя заражу, – хрипло сказала она, слабо отстраняясь на что Валера усмехнулся.

– Значит будем болеть вместе, – он не удержался, и, несмотря на ее запрет, легонько чмокнул Лизу в губы.

– Ну, Валера! – возмутилась она, но на пересохших губах дрогнула улыбка.

– Все, успокойся, больше не буду, пока не выздоровеешь, – пообещал он, улыбаясь, – Спи, феечка, тебе нужно отдыхать, я тут побуду пока не уснешь.

Лиза положила голову на подушку, все еще держа его за руку. Она закрыла глаза, и её дыхание постепенно выравнивалось. Он сидел, держа её ладошку, слушая, как за стеной стихают родительские голоса. Он не знал, о чем они говорят, и ему было все равно. Главное, что его птичка сейчас здесь, с ним, и она спокойна. Она уснула, зная, что он рядом.

Валера сидел долго, пока не убедился, что ее сон крепкий. Потом осторожно высвободил свою руку и поправил на Лизе одеяло. Он вышел из комнаты, тихо закрыл дверь. В гостиной никого не было. Из спальни родителей доносился приглушенный разговор. Валера не стал ждать. Он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.

На улице уже совсем стемнело. Он закурил, делая первую затяжку, и посмотрел на темное окно ее комнаты. Он будет защищать ее всегда. Потому что он любит Лизу и этого было достаточно.

как вам новая глава? не забывайте ставить звездочки и писать комментарии, мне будет очень приятно!! а в моем тгк «turboxzw» вы можете обсудить главу и ждать новостей о выходе следующих🫶🏻