.

     Уильям Эктон поднялся с пола. Часы на камине пробили полночь.     Он взглянул  на свои  пальцы, взглянул на  большую комнату,  в которой находился,  и  на  человека,  лежавшего  на полу.  Уильям  Эктон, чьи пальцыстучали  по клавишам пишущей машинки,  и ласкали  любимых  женщин, и  жарили яичницу с беконом  на  завтрак  поутру,  именно  этими  десятью  скрюченными пальцами только что совершил убийство.     Он никогда в  жизни не мнил себя скульптором, однако сейчас, видя между своими руками распростертое  на полированном дубовом  полу тело,  он  вдругосознал,  что  подобно  скульптору,   тиская,   скручивая   и переворачиваячеловеческую плоть,  он так отделал человека  по имени  Дональд  Хаксли, что совершенно изменил его физиономию, да и всю его фигуру.      Сплетением своих пальцев  он уничтожил въедливый блеск хакслиевых глаз, заменив его слепой,  холодной  тоской в  глазных  впадинах. Всегда розовые и чувственные  губы  раз-верзлись,  открыв  лошадиные зубы, желтые от никотина резцы и клыки, золотые коронки на коренных зубах. Нос, тоже  обычно розовый,обесцветился, как и его уши, и по-крылся пятнами. Раскинутые  на полу ладони Хаксли  были раскрыты,  впервые за всю их  жизнь будто  прося чего-то,  а Нетребуя, как обычно.     Да, так  это  воспринималось  с эстетической  точки зрения. В  общем-то перемены в  Хаксли пошли  на пользу ему.  Смерть  превратила его в человека,более  достойного и  доступного. С  ним  теперь можно  было  говорить,  и он вынужден был слушать вас.     Уильям Эктон посмотрел на свои собственные пальцы.     Дело сделано. Теперь не в его силах вернуть все  обратно. Не слышал  ли кто-нибудь?  Он  прислушался.  Снаружи  доно-сились  обычные  звуки  ночногогородского  транспорта.  Ни-кто не стучал  в  дверь, не пытался разбить ее в щепки   ударом  плеча,  никто  не  орал,  требуя  впустить   его.  Убийство, превращение человеческой  плоти из теплой в ледяную про-изошло,  и никто незнал об этом.     И что теперь? Часы  продолжали отбивать полночь.  В  исте-рике он всеми фибрами души рвался  в одном  направлении  -- к  двери.  Только  бы убежать,убраться  отсюда, рвануть  на  вокзал,  на поезд, остановить  такси,  сесть, ехать,  мчаться,  идти,  ползти,  лишь  бы  подальше  отсюда  и  никогда  невоз-вращаться назад!     Его руки  покачивались перед его  глазами,  летали,  по-ворачиваясь  то одной, то другой стороной. Он  сжал их в раздумье, они,  легкие как перышко, повисли по бокам. Почему  он так пристально  разглядывал их? --  спросил  он самого  себя.  Было  ли в них что-то настолько важное, что он сейчас,  после успешного  удушения  своего противника, вынужден  остановиться и изучить  их досконально, морщин-ку за морщинкой, завиток за завитком?     Руки были совершенно обыкновенные. Не толстые и не тонкие, не длинные и не  короткие,  не волосатые и  не голые, не наманикюренные и не  грязные, немягкие  и не мозолистые,  не  морщинистые  и  не гладкие -- отнюдь  не  руки убийцы, однако  и не руки  ни в чем не повинного человека. Он сам удивлялся,глядя на них.     Его  занимали собственно даже не сами его руки и  не  сами по  себе его пальцы. В том  тупом  безвременье, которое  наступило после совершенного  имнасилия, он находил ин-тересным только кончики своих пальцев.     На камине по-прежнему тикали часы.     Он опустился на колени возле тела Хаксли, вынул  из  кармана Хаксли его носовой  платок  и  стал  методично  про-тирать  им  шею  Хаксли. В каком-то исступлении он чистил, массировал шею, протирал ее снаружи и сзади. Затем онвстал.     Он посмотрел  на шею Хаксли. Посмотрел  на полиро-ванный  пол. Медленно наклонился и  провел по полу плат-ком несколько раз, потом принялся тереть и драить пол  сначала  вокруг  головы трупа, затем возле  его  рук.  Потом  онотполировал  пол  вокруг всего тела. Он оттер пол на ярд  вокруг  всего тела убитого. Затем он отполировал пол еще на расстоянии двух ярдов вокруг трупа.Затем он...     Он остановился.

     И в  какое-то мгновение его глазам предстал весь дом,  с  его холлами взеркалах,  с резными дверями,  прекрасной  мебелью;  и  он вдруг  совершенноявственно, слово в слово, будто кто  повторил все это ему,  услышал все, чтоговорил  ему  Хаксли  и  что  говорил  он  сам  во  время  их  беседы  всегокакой-нибудь час назад.     Вот он нажимает кнопку звонка у Хаксли. Дверь откры-вается.     -- О! -- удивляется Хаксли. -- Это ты, Эктон?     -- Где моя жена, Хаксли?     -- Уж не думаешь ли ты,  что я скажу тебе это? Да не стой ты там, идиотэтакий! Если  хочешь  поговорить  всерьез,  входи.  В  эту  дверь.  Сюда.  Вбиблиотеку.     Эктон дотронулся до двери в библиотеку.     -- Выпьешь?     -- Да. Ни за что не поверю, что Лили ушла от меня, что она...     -- Есть бутылка  бургундского,  Эктон. Тебе не трудно будет достать егоиз шкафа?     Достаю. Трогаю ее. Касаюсь шкафа.     --  Там  есть  интересные  первые  издания,  Эктон.  Пощупай  вот  этотпереплет. Пощупай его.     -- Я пришел не книги смотреть. Я...     Он дотрагивался до  книг и до стола  в библиотеке, он  дотрагивался  добутылки и до стаканов с бургундским.     И вот,  скорчившись на  полу  возле  холодного  тела  Хак-сли с носовымплатком в руке, в полной неподвижности  Эктон, ошеломленный пришедшей  ему вголову мыслью и всем увиденным, расширенными от  ужаса глазами,  с отпав-шейчелюстью разглядывал  комнату,  стены,  мебель,  окру-жавшие  его. Он закрылглаза, уронил голову,  стиснул в руках платок, превратив его в пыж, и, кусаягубы, постарался оса-дить себя.     Отпечатки его пальцев были везде, везде!     -- Тебя  не  затруднит налить бургундское, Эктон,  э? Из бутылки, э?  Исобственными руками, э? А то я ужасно устал, понимаешь?     Пара перчаток.     Прежде  чем приниматься  еще за что-то,  прежде чем протирать следующийпредмет,  ему  необходимо  найти  пару  перчаток,  иначе,  очищая  очереднуюповерхность, он может невзначай оставить на ней отпечаток своей личности.     Он засунул руки в карманы. Он прошел через весь дом в переднюю к стойкедля  зонтов, к  вешалке  для  шляп. Обнаружил  пальто Хаксли.  Вывернул  егокарманы.     Перчаток не было.     Снова засунув руки в  карманы, он  поднялся  по  лестнице,  продвигаясьбыстро,  но при  этом  контролируя  каждый свой  шаг, не  позволяя  безумию,дикости овладеть им. С  его стороны было грубой  ошибкой  не носить перчаток(но он же, в  конце  концов,  не  замышлял убийство, а в  его  подсоз-нании,которое могло загодя предположить возможность  совершения преступления, даженамека не  было  на то,  что  еще до истечения ночи  ему  могут понадобитьсяперчатки),  и теперь ему  приходилось расплачиваться  за свою оплош-ность. Вдоме, конечно,  где-то должна была находиться хотя  бы  пара  перчаток.  Емунадлежало спешить: ведь даже в  это время к Хаксли мог кто-нибудь заглянуть.Кто-нибудь из богатеньких подвыпивших друзей, имеющих привычку, не говоря ни"здравствуй",  ни  "прощай",  зайти,  выпить,  поорать,  посмеяться  и  уйтивосвояси.  До  шести утра,  когда за Хаксли  должны были  заехать  друзья  ипоехать  с ним сначала в аэропорт, а затем  в Мехико-Сити, Эктону нужно быловы-браться из дома...     Эктон торопливо обшарил  все ящики наверху, используя при  этом носовойплаток в качестве защиты. Он пере-ворошил семьдесят или восемьдесят ящиков вшести  ком-натах,  после  чего  будто языки свешивались из них, и про-должалрыться в следующих. Он  чувствовал себя  голым, неспособным делать что-либо,пока  не найдет перчатки. Он мог протереть платком  все в доме, отполироватьлюбую поверхность,  на которой оказались отпечатки его пальцев,  но при этомслучайно  опереться о  стену  там или тут и таким образом  пропечатать  своюсобственную судьбу  микроско-пическими, извилистыми символами! Это будет егособст-венной,  удостоверяющей  его личность  печатью на  доказа-тельстве  обубийстве, вот чем  это будет! Это все равно что восковые печати в древности,когда, гремя папирусом,  на нем цветисто расписывались чернилами,  присыпалироспись  песком, чтобы высушить  чернила, и в  конце послания  при-кладывалиперстень  с  печаткой  на  расплавленный  алый  воск.  Так оно  и  будет, ужповерьте,  если  он  оставит где-нибудь  тут  хотя  бы  один отпечаток своихпальцев.  Он не  пойдет  так далеко,  чтобы признать свою  вину  в  убийственаложе-нием собственной печати на улики.     Еще  ящики! Успокойся,  будь внимателен,  будь  осторо-жен, повторял онсебе.     На самом дне восемьдесят восьмого ящика он обнаружил перчатки.     "О,  мой Бог! Мой Бог!"  Он  со вздохом  опустился  на  стол.  Примерилперчатки,  повертел ими  перед глазами,  за-стегнул их, с гордостью посгибалпальцы. Перчатки  были серого цвета, мягкие,  плотные, непроницаемые. Теперьон  мог  делать все что угодно своими руками,  не рискуя оста-вить  следы. Вспальне перед зеркалом он показал себе нос и высунул язык.

     "НЕТ!" -- прокричал Эктон.     Это был воистину зловредный план.     Хаксли нарочно свалился  на  пол! О,  до чего же  это дья-вольски умныйчеловек!  Прямо на  дубовый пол упал Хаксли, а вслед  за ним и Эктон.  И оникатались по нему,  и  тузили  друг друга,  и цеплялись  за  него, без  концапокрывая его отпечатками ошалевших пальцев! Хаксли переместился на несколькофутов -- Эктон  пополз за ним, чтобы  охватить его шею руками и давить ее дотех пор, пока не выдавил из него жизнь, словно пасту из тюбика!     Уже  в перчатках  Уильям  Эктон вернулся в  комнату и,  опустившись  наколени, начал  тщательно протирать  каж-дый  дюйм  пола,  на  котором  моглиостаться следы. Дюйм за дюймом, дюйм за дюймом, он все полировал и полировалпол, пока  не увидел  отражение  собственного напряженного,  покрытого потомлица в нем. Потом он подошел к столу и стал шлифовать его ножку, затем выше,всю добротную  основу  стола, добрался до его  крышки, протер ручки ящи-ков.Обнаружив вазу с восковыми фруктами, он до блеска вычистил серебро, вынул извазы  несколько   восковых  фрук-тов  и   основательно  протер  их,  оставивнетронутыми те, что лежали на самом дне.     "Я уверен, что не касался их", -- успокоил он себя.     Покончив  со столом, он  обратил  свое  внимание на  кар-тину  в  раме,висевшую над ним.     "Я знаю, что не трогал ее", -- сказал он себе.     Он стоял, не спуская глаз с нее.     Он осмотрел все  двери в комнате. Какими дверями он пользовался сегоднявечером? Он не помнил. Тогда протрем все. Начал он с дверных ручек, продраилих  до блеска  и тогда стал  оттирать  двери  сверху донизу,  не давая  себепо-блажки. Потом он занялся мебелью в комнате и протер все кресла.     -- Это кресло, в котором  ты сидишь, Эктон, старое, еще времен ЛюдовикаXIV. Пощупай его обивку, -- предложил ему Хаксли.     -- Я пришел не о мебели толковать, Хаксли! Я пришел ради Лили.     -- О,  оставь это, тебе нет дела  до нее.  Ты же знаешь,  она не  любиттебя. Она сказала, что завтра поедет со мной в Мехико-Сити.     -- Да пошел ты со своей дурацкой мебелью!     -- Это прекрасная мебель, Эктон, будь порядочным гос-тем и потрогай ее.     На материи могли остаться отпечатки пальцев.     -- Хаксли! -- Уильям Эктон уставился на лежавший пе-ред ним труп. -- Тычто, догадался, что я собираюсь убить тебя? Твое  подсознание -- так  же какмое --  заподозрило во мне убийцу?  И  это  твое  подсознание надоумило тебяза-ставить  меня  обойти  весь  твой  дом,  трогая  руками,   пере-кладывая,обглаживая старинные книги, посуду, двери, кресла? Ты что, был такой умный итакой подлый?     Зажатым в руке платком он протер все стулья. Тут он вспомнил о трупе --его-то он  не обработал.  Он вернулся к  нему и, поворачивая его так и  сяк,протер его со всех сторон. Даже почистил ему ботинки -- ничего не пропустил.     Когда   Эктон   занимался   ботинками,   его   лицо  исказила   гримасабеспокойства, он тут же поднялся и направился к столу.     Он снова  вынул из вазы фрукты и тщательно протер те, что оставались насамом ее дне.     "Так-то лучше", -- прошептал он и вернулся к трупу.     Но когда он опускался на пол  возле трупа, веки  его дернулись, челюстьотвисла -- он заколебался, потом встал и снова направился к столу.     Он протер раму картины.     За этим занятием он вдруг сделал открытие...     Стена.     "Но это глупо", -- подумал он.     "О!" -- вскрикнул Хаксли,  отражая его нападение. Во время их стычки оноттолкнул Эктона. Тот упал и, подни-маясь, оперся о стену и снова набросилсяна Хаксли. Он задушил Хаксли. Хаксли умер.     Эктон,  полный  решимости и  уверенности  в  себе, отвер-нулся от  этойстены.  Ругательства  и  слова  обвинения вы-скочили  у него из  головы.  Онсмотрел теперь на все четыре стены.     "Веселенькое дельце!" -- произнес он. Уголком глаза  он что-то  заметилна  одной из стен.  "Не буду  обращать внимание, -- сказал  он  себе,  чтобыотвлечься. -- Теперь следующая комната! Я буду  действовать последовательно.Ну-ка  вспомним -- мы за все то время по-бывали в передней, в  библиотеке, вэтой комнате, в столовой и на кухне".     На стене у себя за спиной он увидел пятно. "А было ли оно там?"     Разозлившись, он тем не менее повернулся к стене. "Ладно уж, ладно, длятого  только,  чтобы не  сомне-ваться", -- и  он приблизился  к стене  и  необнаружил на ней никакого пятна.     О,  такое  малюсенькое... ну да, вот  здесь.  Он  потыкал  в это  местоплатком. Это, конечно же,  не были  отпечатки пальцев. Покончив  с  этим, оноперся о стену своими руками в перчатках и осмотрел всю стену сначала справаот  себя, потом слева, затем сверху  донизу -- там, где она начина-лась вышеего  головы и  заканчивалась у его ног,  --  и тихо произнес:  "Ну  нет". Онпрошелся взглядом вниз и вверх,  поперек и вдоль стены и прошептал:  "Это ужслиш-ком". Сколько тут квадратных  футов? "Ни за какие  ков-рижки, черт меняпобери",  --  сказал  он.  Однако  глаза  боялись,  а руки в  перчатках  ужепотихоньку протирали стену.     Он  воззрился на свою руку  и на  обои. Взглянул через плечо в соседнююкомнату.     "Я  должен пойти  туда и почистить основные пред-меты", --  приказал онсебе, но его рука, да и  он сам, будто они были подпоркой  стены, оставалисьна месте. Он нахму-рился.     Не  произнеся   ни  слова,   он  стал   скрести  стену  --  вверх-вниз,вперед-назад, вверх-вниз -- настолько высоко, насколько он мог дотянуться, инастолько низко, насколько он мог нагнуться.     "Смех один, Бог мой, один смех!"     Но ты должен быть уверен, подсказывал ему разум.     "Конечно, нужно быть уверенным", -- отвечал он.     Он покончил с одной стеной и...     Перешел к другой.     "Сколько там времени?"     Он посмотрел на часы на камине. Прошел час. Было пять минут второго.     Прозвенел звонок в дверь.     Эктон замер, уставившись на дверь, на замок -- на дверь, на замок.     Кто-то громко стал стучать в дверь.     Прошла  целая вечность.  Эктон не дышал. Оставшись без воздуха, он сталтерять силы, покачнулся;  в его  голове  тишину  разорвало  грохотание волн,бьющих в прибрежные скалы.     --  Эй,  вы там! -- орал кто-то пьяный. -- Я же знаю, Хаксли,  ты  тут!Открой, черт тебя  подери!  Это  Билли-бой,  пьяный вдрызг, Хаксли,  старик,пьянь беспробудная!     -- Пошел вон, -- беззвучно пробурчал потрясенный Эк-тон.     -- Хаксли, ты ведь там, я слышу твое дыхание! -- кричал пьяный голос.     --  Да,   я  здесь,  --  шептал  Эктон,  каждой  клеткой  ощущая   это,распростертое на полу, длинное, неуклюжее, остылое и молчащее. -- Да.     -- Дьявольщина!  --  произнес  голос,  затихая вдали  в  ту-мане.  Шагиудалялись. -- Дьявольщина...     Эктон  долго стоял неподвижно,  ощущая  красное биение  сердца  в своихзакрытых глазах и в голове. Когда он на-конец открыл глаза, он увидел  прямоперед  собой  еще  одну  необработанную  стену  и  снова  обрел  способностьгово-рить.     "Дурак, -- сказал  он, --  эта стена  безупречна. Я не тро-гал ее. Надоспешить.  Надо  спешить.  Время. Время. Оста-лось всего  несколько  часов дотого, как припрутся его про-клятые дружки!"     Он отвернулся.     Боковым зрением он заметил мелкие паутинки на стене. Когда он находилсяспиной к  ней, паучки выбрались из  своих укрытий и  потихоньку сплели  своиедва заметные, недолговечные паутинки. Не на той стене слева, которую он ужеобработал, а на трех других стенах, к которым  он еще  не прикасался. Всякийраз,  когда  он смотрел в на-правлении паучков, они  прятались в сооруженнойими пау-тине, но, стоило ему отвернуться, они вылезали вновь.     "Эти стены в полном порядке, -- чуть ли не криком убеждал он себя. -- Яих не трогал!"     Он подошел  к  письменному  столу,  за которым раньше  сидел Хаксли. Оноткрыл  ящик  и вынул из него  то,  что он  искал. Небольшое  увеличительноестекло,  которым  Хаксли  пользовался иногда  при чтении.  С  увеличительнымстеклом в руке он неуверенно подошел к стене.     Отпечатки пальцев.     "Но  это не мои! -- он боязливо засмеялся. -- Я их  тут не оставлял!  Яуверен, что не оставлял! Может, это слуга, дво-рецкий или горничная!"     Их было множество на стенке.     "Посмотри хоть на этот вот,  -- сказал он. -- Длинный и конусообразный,женский, готов поспорить на что угодно".     "Правда?"     "Правда!"     "Ты уверен?"     "Да!"     "Точно?"     "Ну... да".     "Абсолютно?"     "Да, черт возьми, да!"     "И все-таки уничтожь его, почему бы нет?"     "Бог мой, да на тебе!"     "Вот и нет проклятого отпечатка, а, Эктон?"     "А  вот этот, вот тут, -- усмехнулся Эктон. --  Этот оста-вил  какой-тотолстяк".     "Ты уверен?"     "Довольно!  Покончим  с этим!" --  отрубил  он и  стер пятно.  Он  снялперчатку и поднял вверх руку, дрожавшую в осле-пительном свете ламп.     "Посмотри на нее, дурень! Видишь извилины? Видишь?"     "Это ничего не доказывает!"     "Ах так!"     Разозлившись,  он  принялся  чистить  стенку  сверху-вниз, вперед-назадруками  в перчатках,  потея,  ворча,  проклиная  все  на  свете, наклоняясь,вытягиваясь во весь рост, лицо его становилось все краснее.     Он снял с себя пальто, положил его на стул.     "Два часа", -- произнес он, взглянув на часы и покончив со стенкой.     Он подошел к вазе с восковыми фруктами, вынул их и тщательно протер те,что лежали на самом дне вазы, по-ложил их обратно и протер раму картины.     Он взглянул на люстру.     Пальцы зашевелились у него на висевших по бокам ру-ках.     Он облизнул губы  -- рот его так и остался открытым, -- и он смотрел налюстру, и смотрел в  сторону, и снова  смотрел на люстру, и смотрел  на трупХаксли,  и  опять на  люстру,  на  великое  множество  длинных,  хрустальныхпод-весок на ней.     Он взял стул и  подтащил его под  люстру,  поставил одну ногу на него иубрал ее, и, смеясь, яростно отбросил стул в угол. И он выскочил из комнаты,так и оставив одну из стен не обработанной.     В гостиной он подошел к столу.     --  Хочу  показать тебе мою  коллекцию  грегорианских  ножей, Эктон, --сказал Хаксли. О, этот пренебрежитель-ный, гипнотизирующий тон!     -- У меня нет времени, -- возразил Эктон. -- Я должен видеть Лили...     -- Чушь, посмотри лучше на это серебро, на это тончай-шее искусство.     Эктон склонился  над  столом,  на котором  стояли  коробки  с  вилками,ложками и ножами, и, припоминая все движения и прикосновения к лежащим передним предметам, снова слышал голос Хаксли.     И   Эктон  занялся  протиранием  ложек  и  вилок,  снял  со  стены  вседекоративные тарелки и керамические блюда.     --  Здесь есть изумительная керамика от Гертруды и Отто Нацлера, Эктон.Ты знаком с их изделиями?     -- Они действительно прекрасны.     --  Возьми вот эту.  Переверни ее. Взгляни на изумительно  тонкую  вазуручной работы, тончайшая, не  толще яичной скорлупы  -- просто невероятно. Икакая глазировка. По-трогай ее, давай. Я не возражаю.     ВОЗЬМИ! ДАВАЙ! ПОТРОГАЙ!     Эктон всхлипнул. Он грохнул вазой по  стене. Она раз-летелась на мелкиекусочки, хлопьями рассыпалась по полу.     Через  мгновение он уже стоял на коленях.  Нужно  было разыскать каждыйкусочек,  осколочек от нее. Дурачина, дурачина,  дурачина!  -- кричал он  насамого себя, тряся головой, то закрывая, то открывая глаза, скорчившись  подстолом.  Ищи каждый  осколочек, идиот,  ни  одного кусочка нельзя  оставить.Дурак, дурак! Он собрал их. Все ли? Он обыскал стол, пространство под столоми  под  стульями  и на  буфете  при свете  зажженной  спички  обнаружил  ещеодин-единственный  осколок,  и после  всего  этого  стал  полировать  каждыймельчайший фрагмент вазы, как  если бы это был наидрагоценнейший камень.  Онскладывал их аккуратно на блестящем после его обработки столе.     -- Изумительные керамические изделия, Эктон. Давай возьми вот это.     Эктон вооружился тряпкой и протер  стулья, и столы, и дверные ручки,  иподоконники, и все выступы,  и драпировки, и все полы, тяжело дыша, чувствуясильное сердцебиение, он скинул с себя и пиджак, поправил перчатки на руках,довел до блеска хром...     -- Я хочу показать тебе мой дом, Эктон, -- говорил Хаксли. -- Пошли...     И он перемыл всю посуду, и водопроводные краны, и миксеры, потому что кэтому времени он напрочь забыл, что он трогал, а чего не касался. Вот здесь,на кухне они  с  Хаксли задержались  -- Хаксли  хвастался  царившим  на  нейпорядком,   скрывая   таким   образом   свою  тревогу   из-за   при-сутствияпотенциального убийцы, а возможно, стараясь быть поближе к своим ножам, еслиони вдруг понадобятся.  Они проводили время, трогая то одно,  то другое,  тоеще что-нибудь -- в его памяти ничего не осталось: ни скольких пред-метов онкоснулся,  ни того, много  ли их вообще было, -- и  вот он  закончил дела накухне и через переднюю напра-вился в комнату, где лежал Хаксли.     Он вскрикнул.     Он забыл про четвертую стену  этой комнаты! И пока его не  было, паучкиповылезали из своих убежищ на четвертой,  еще  не обработанной стене. И  имикишели  уже  чистые три стены, которые они  старательно пачкали паутиной! Напо-толке, в углах комнаты, на полу, на люстре расположился миллион маленькихузорчатых паутинок, всколыхнувшихся  от  его вскрика! Крохотные, малюсенькиепаутинки, не больше -- как это ни покажется смешным -- чем ваш... па-лец!     Пока он наблюдал  эту  картину,  паутина  появилась на раме картины, навазе  с фруктами,  на  трупе,  полу. От-печатки легли на нож  для разрезаниябумаги, на  раскрытые  ящики,  покрыли крышку  стола, покрывали,  покрывали,по-крывали все и повсюду.     Он отчаянно тер и  тер пол. Он переворачивал тело со стороны на сторонуи  орал на  него  в то время, когда мыл  его, и поднимался  и  шел  к вазе ипротирал восковые фрукты с самого ее дна. Потом он поставил стул под люстру,взобрался  на  него и  протер  каждую горящую висюльку на ней, тряся ею  какхрустальным  тамбурином, пока она не  зазвенела серебряными  колокольчиками.После этого он спрыгнул со стула и принялся  за дверные ручки, затем влез надругие стулья и прошвабрил  стены, забираясь все  выше и выше, и помчался накухню,  схватил веник и  содрал паутину с потолка, и протер фрукты с  самогодна вазы, и помыл тело, и дверные ручки, и столовое серебро,  и обна-ружил впередней перила и, держась за них, вскарабкался наверх.     Три часа! Повсюду в доме с ужасающей методичностью пробили часы!  Внизубыло  двенадцать комнат  и восемь наверху. Он сосчитал,  сколько  ярдов надопочистить  в  этих помещениях и сколько  времени на  это уйдет. Сто стульев,шесть диванов, двадцать семь столов, шесть приемников. И еще под ними, и надними,  и вокруг  них...  Он отодвигал мебель от  стен и,  всхлипывая, стиралвековую пыль с них и, пошатываясь, цепляясь за перила, подчищая их, драя всепо пути -- потому что  не дай Бог оставить  хоть малейший отпечаток пальцев!-- поднимался на второй этаж, и здесь надо было продолжать делать  то же, --а стукнуло уже четыре часа! -- а у него уже болели руки, глаза  вылезали  изорбит, и он едва передвигал ноги, уронив голову, а руки продолжали работать,протирая и выскребая все в одной спальне за другой, в клозете за клозетом...     Его нашли утром, в половине седьмого.     На чердаке.     Весь дом сверкал  чистотой. Вазы сияли словно хрусталь-ные звезды.  Всестулья были вычищены. Медь, бронза свер-кали  в утреннем освещении. Блестелиполы, перила.     Сияло все. Все сверкало, все блестело.     Его нашли на чердаке  полирующим старые сундуки и старые рамы, и старыестулья, и  старые коляски, и старые игрушки, и музыкальные шкатулки, и вазы,и  наборы  ножей,  и  лошадок  на колесиках,  и  пропыленные  монеты  временгражданской  войны. Он уже  заканчивал  свою работу на  чердаке,  когда  тампоявился полицейский офицер с писто-летом в руке и встал позади него.     "Все!"     Выходя  из дома,  Эктон носовым платком  протер ручку у входной двери иторжествующе хлопнул ею!