Остопиздело.

Барону Гельмуту фон Зумпфбадену остопиздел театр.

Вообще-то, барон был завзятым театралом - пожалуй, самым известным поклонником Мельпомены в целой Вене. Он ходил в оперу и балет, не пропускал ни одной драматической премьеры, многие особенно понравившиеся ему постановки пересматривал неоднократно. Да что там говорить, в каждом столичном театре у него был не то что "собственный" крючок в гардеробе, а и "личное" кресло в партере - вместо номера, красовавшееся гравированной табличкой "Von Sumpfbaden"! Да и молодые актрисы нечасто могли рассчитывать на хорошие роли (а значит - славу и богатых поклонников), не пройдя через жаркие обьятия красавца-барона. В их среде это уже стало чем-то вроде профессионального посвящения.

Но в один отнюдь не прекрасный день барон почувствовал, что ему не хочется идти в театр. Совсем. Поначалу он приписал столь необычное для него состояние усталости, а то и некоторому пресыщению. Но дни шли за днями, и... Ничего не менялось. Дошло до того, что исполненный беспокойства директор императорской оперы прислал в дом барона слугу с вопросом, здоров ли его милость и не нужна ли ему помощь. Устыдившись, что послужил причиной для волнения такого уважаемого человека, фон Зумпфбаден велел передать господину директору его благодарность, а также просьбу прислать с посыльным билеты на все ближайшие представления императорских театров. Просьба была выполнена молниеносно - однако, вновь окунувшись в театральную жизнь, барон с ужасом осознал всю чудовищность произошедших перемен. Бушующие страсти Шекспировских трагедий оставляли его совершенно равнодушным. Волшебные мелодии Моцарта не будили в душе ровным счетом никакого отклика. И даже великолепные ножки балерин (аххх какие ножки!) вызывали не чувство греховного, но оттого вдвойне сладостного предвкушения, а только опасения подхватить дурную болезнь.

И вот тут-то Гельмут занервничал по-настоящему. Ведь мало того, что раньше ему нравилось ходить в театр... Нравилось, спору нет, но это же не главное! Таким образом барон, в первую очередь, участвовал в жизни Венского общества. А все фон Зумпфбадены всегда считали, что участие в общественной жизни - это не какое-нибудь там развлечение или, как говорят эти запроливные лицемеры, "хобби". Нет! Это в первую очередь долг перед фатерляндом и императором. Ведь если сей долг не исполнит один, потом другой... Может случиться, что в империи, за неимением участников, вообще прекратится общественная жизнь! И тогда какой-нибудь швед или, не дай херр Готт, вообще поляк, смогут сказать: "Нуууу, наша общественная жизнь, возможно, не столь богата - но у вас-то и вовсе никакой нет!" Представитель рода фон Зумпфбаденов, рода, по праву гордящегося более чем пятисотлетней историей, не мог помыслить о том, чтобы позволить нанести подобное оскорбление фатерлянду, императору и всей Германской нации в целом. Но что делать? Посещать балы? К стыду своему, барон практически не умел танцевать. Конечно, можно нанять учителя, но... На балах вертятся в вальсе паркетные шаркуны, начавшие свое обучение чуть ли не с пеленок. Самый распрекрасный учитель не поможет быстро - тем более в уже зрелом возрасте - сравниться с ними. А значит, в адрес барона могут прозвучать... Насмешки! Но позвольте, насмешки - в адрес представителя фон Зумпфбаденов, по праву гордящихся более чем полутысячелетней историей?! Недопустимо и неприемлемо. Конечно, есть еще карточные клубы и, как говорят, там зачастую собирается вполне изысканное общество... Однако там - для поддержание общения, конечно же - надо играть в карты. На деньги, между прочим. Но играть так, чтобы всегда оставаться в выигрыше, не позволяет дворянская честь, а "просто играть" - кошелек... Ведь барон - не герцог и не член кабинета канцлера, имеющий доступ к казне империи. А собственных средств для честной игры в карточном клубе не хватит попросту никому.

Отчаявшись, Гельмут даже решился испросить совета у пастора местной церкви. Однако этот благообразный старичок безапелляционно заявил, что театры, танцы и карты - суть искушения нечистого, и единственная приемлемая для христианина форма общественной жизни есть участие в церковной общине и вступление в попечительский совет благотворительного общества при храме. Вежливо поблагодарив священника, про себя барон подумал, что это тоже как-то слишком.

Обуреваемый невеселыми мыслями, фон Зумпфбаден перестал нормально спать, похудел и практически утратил аппетит. Его повар, выписанный в свое время из самого Парижа мэтр Шарль Пурри-Майон, уже несколько раз требовал у нанимателя, "явно питающегося где-то на стороне", назвать ему имя подлого разлучника (да-да, так и выразился), с целью вызвать последнего на дуэль и либо проткнуть мерзавца вертелом, либо погибнуть и прекратить наконец-то непереносимые страдания, которые испытывает каждый мастер, чей труд не ценят по достоинству. Гельмут лишь отмахивался: признаться честно, повар - не пастор, и открыться ему барону не позволяла дворянская спесь.

А через несколько дней, в отчаянии прогуливаясь по улицам Вены без всякого плана и маршрута, барон вдруг увидел вывеску небольшого бара и решил зайти. Взгромоздившись на высокий табурет перед стойкой, он потребовал у кельнера шнапса, но когда тот собрался налить заказанный напиток в какой-то хрустальный наперсток, фон Зумпфбаден громко заявил, что подобное крохоборство невместно для представителя рода, по праву гордящегося более чем пятисотлетней историей, и велел принести ему весь графин. Это привлекло внимание других посетителей, и вскоре барон познакомился с офицером-артиллеристом Карлом фон Штоффом, а после и с главой торговой гильдии Иоганном Шлехтенбергом. К тому моменту, когда первый графин опустел и сменился вторым, Гельмут осознал, что Шлехтенберг - исключительно интересный собеседник, а фон Штофф - образец мужественности и благородства, как и подобает офицеру императора. Поделился он с новыми знакомыми и своей бедой - но тут фон Штофф заявил, что единственный танец, достойный офицера и дворянина, это танец с рапирами в руках, супротив достойного противника, разумеется. А Шлехтенберг, погрустнев, поведал, что, мол, на своей Гретхен он тоже - двадцать пять лет назад - женился именно по любви, а не по договору родителей. Но время, время... И теперь его отношение к некогда пылкой и прекрасной Гретхен в чем-то можно сравнить с отношением его милости фон Зумпфбадена к театру... О карточных же клубах, по понятным причинам, и разговора не было. По окончании и второго графина, господа изволили выйти из заведения и тепло попрощались, договорившись встретиться и назавтра. А придя домой, впервые за очень долгое время, Гельмут уснул сном младенца, только-только коснувшись головой подушки и не мучимый тревожными сновидениями.

И на следующий день, конечно же, встреча состоялась: ведь представитель великой Германской нации никогда не нарушает свое слово - особенно данное другому представителю великой Германской нации! И эта встреча была не последней. Вскоре барона фон Зумпфбадена наконец-то оставила его тревожность: он вновь ощутил себя частью общественной жизни Вены и империи, а значит, вновь ничто не могло помешать исполнению его долга перед фатерляндом и императором. Аппетит к нему вернулся, что спасло от нервического тика (а там кто знает, может и самоубийства) почтенного мэтра Пурри-Майона. Майор-артиллерист фон Штофф - после третьего распитого штофа - уговорил Гельмута взять замуж, несмотря на "некоторую морганическость" брака, дочь Иоганна Шлехтенберга, после чего Иоганн на радостях "выписал" за дочерью чуть ли не миллионное приданое, а заодно заплатил карточные долги фон Штоффа. И даже - о чудо! - невеста барона, Гунилла урожденная Шлехтенберг, ныне фон Зумпфбаден - оказалась не "оплывающей жиром купчихой", а стройной, живой, да еще и получившей прекрасное домашнее образование девушкой.

Только вот в театр барон Гельмут фон Зумпфбаден не ходил больше никогда.

Остопиздело.