Комната Томми

Это случилось не сразу — вопрос повис в воздухе как лёгкий, почти невесомый намёк. Вы сидели у тебя, ноги в тёплых носках, комната пропитана чаем, уютом и вашей общей тишиной, в которой не нужно было говорить много.

Ты повернулась к нему, опершись щекой на руку, и спросила, будто между делом, будто не придаёшь особого значения:

— Покажешь как-нибудь свою комнату?

Он оторвался от книжки или плёнки, которую лениво крутил в руках, чуть заметно напрягся. Не из-за тебя — а скорее из-за этого слова "свою". Он не сразу ответил. Просто кивнул медленно:

— Когда никого не будет.

И ты не настаивала. Просто отпустила. Как всегда, оставляя пространство, в котором он мог дышать.

Прошло какое-то время. Может, неделя. Может, чуть больше.Однажды он пришёл к тебе с короткой фразой:

— Сегодня можем. Все ушли.

Ты даже не сразу поняла, к чему он. Потом — догнала. Сердце забилось чуть быстрее.

Он не говорил по дороге ни слова. Только шёл рядом, руки в карманах, взгляд вперёд. Не знал сам, зачем согласился. Наверное, потому что ты не давила. Не торопила. Не ломилась в его стены.

Когда вы зашли в дом, он будто осмотрелся лишний раз. Проверил, чтобы всё было так, как он сказал — никого. Потом коротко кивнул в сторону лестницы:

— Пойдём.

Его комната оказалась меньше, чем ты ожидала. Чуть прохладнее. В углу стоял старый комод, кое-где облупившаяся краска. Кассеты, книги, пара тетрадей. На стене — заклеенные кусками газеты обои, потому что кто-то что-то порвал, и никто не стал чинить. На подоконнике — старый, потрёпанный радиоприёмник. В углу — куртка, брошенная как попало. Постель не заправлена, но на кровати лежит аккуратно сложенное одеяло, будто он всё-таки старается.

Он смотрел, как ты оглядываешься. Не извинялся. Не объяснял.Просто ждал, напрягшись, будто готовый к фразе «а я думала, тут будет как-то…»

Но ты ничего не сказала. Только прошла ближе к подоконнику, провела пальцами по старому стеклу, потом повернулась к нему и — просто улыбнулась.

— Ну, уютно, — тихо сказала. — По-своему.

Он скинул плечи — что-то среднее между облегчением и смущением.

Вы немного посидели. Он включил тебе ту самую кассету — что слушает, когда не может уснуть. Музыка потрескивала, звучала будто из другого мира. Он сел рядом, ближе, чем обычно. Тишина уже не давила.

Ты не спрашивала про родителей. Не заглядывала в шкаф. Не искала в его прошлом подтверждений догадкам.

Ты просто была. В комнате, где никто ещё, кажется, не был по-настоящему.

А он впервые подумал, что возможно, всё-таки можно пускать кого-то в это пространство — если человек умеет не шуметь.

Собственная комната для Томми — это не просто четыре стены. Это убежище, куда он уходит, когда всё снаружи становится слишком громким, слишком больным или слишком давящим. Его "своя" комната — не уютная витрина для гостей, а скорее укрытие, созданное из подручных средств, привычек и попыток выжить в доме, который не чувствуется домом.

Слово "свою" напомнило, что:

* эта комната не столько принадлежит ему, сколько выделена, и то — по остаточному принципу;* он не привык делиться своим пространством — даже мысленно;* он не уверен, что кто-то, увидев всё как есть — не осудит, не пожалеет, не отвернётся;* а может, и просто потому, что там — всё, что он прячет. Его раздражение, его тетрадь с надписями, его попытки спрятать злость, боль, растерянность;* и потому что никто никогда раньше не хотел туда попасть без любопытства или корысти, а просто — чтобы лучше его понять.

Так что когда ты сказала это спокойно, без нажима, без ожидания — его слегка пробило. Он напрягся не из-за тебя. А из-за самого факта, что ты спросила так просто, как будто это нормально — побыть в его личном, своём. И в этом было страшно, потому что он понял: ты действительно хочешь знать, кто он.

Комната была тихой, только старый плеер тихо крутил плёнку, чуть скрипя, и музыка рассыпалась в полумраке — что-то мрачное, но не злое. Ты сидела рядом на полу, вытянув ноги, спиной к стене, и иногда кивала в такт. Томми лежал на кровати, голова на ладони, смотрел на тебя, будто всё это до сих пор казалось ему немного неправдой.

— Это ты слушаешь, когда злой? — спросила ты вдруг.

— Ага. Или когда... всё.

Он не закончил, но ты и не ждала продолжения. Молча кивнула.

Прошла минута. Музыка сменилась. Где-то в этот момент Томми резко напрягся, поднялся на локтях и уставился в окно.

— Тсс... — он выпрямился, будто прислушивался. — Ты слышала?

Ты тоже замерла, но кроме хриплой гитары и шума ленты — ничего. Томми поднялся, шагнул к двери и прислонился ухом. Секунда. Две. Тишина.

— Нет, никто. — Он выдохнул и почти рассмеялся. — Мне, походу, уже глючит от паранойи.

Ты смотрела на него спокойно, не пугаясь, не спрашивая "а что, часто так?". Просто встала, подошла ближе, чуть наклонив голову:

— Ну, если что — я умею хорошо прятаться, не волнуйся.

Он усмехнулся, уже мягче. Сел обратно на кровать, теперь рядом с тобой.

— У меня вечно ощущение, что кто-то следит. Даже если один. Даже если дома. Странно, да?

Ты чуть покачала головой:

— Не странно. Просто... если долго быть настороже — расслабиться сложно.

Он молча кивнул. А потом снова лёг, в этот раз чуть ближе. И ты увидела, как плечи у него наконец опустились. По-настоящему. Может, в первый раз за долгое время.