Почему одна? Расскажи мне о своих родителях

Жара стояла такая, что асфальт дышал под ногами. Томми шёл к тебе домой, с рюкзаком, переполненным кассетами и последними заметками о Макки. Он уже на автомате свернул за угол к твоему крыльцу — здесь пахло старыми деревьями, малиной и каким-то запахом книги, как он однажды выразился. Дом был тихим, как всегда. Даже слишком.

Он стучит, ты открываешь почти сразу, в шортах и футболке, босиком. Улыбаешься.

— Привет, — говоришь. — Заходи.

Он проходит мимо, и снова бросает взгляд на коридор. Всё как всегда: чисто, немного разбросано, в углу — велосипед, который ты вроде бы обещала починить. Но снова — нет ни одного следа взрослых. Ни обуви, ни голосов, ни даже… обычного присутствия.

— А брат где? — спрашивает Томми, бросая рюкзак у дивана.

— Уехал. В отъезде.

— Опять?

Ты киваешь, будто это совершенно нормально.

Он садится рядом, берёт пульт, но не включает телевизор. Секунду сидит в тишине, а потом спрашивает, почти не глядя:

— Слушай… А у тебя… вообще кто-нибудь дома бывает? Типа… взрослые?

Ты поджимаешь губы. Взгляд — спокойный, немного усталый.

— Ну, брат. Когда не работает.

— А родители?

— В другом городе. Уже давно.

Томми поворачивается к тебе, нахмурившись.

— А почему ты не говорила?

Ты пожимаешь плечами.

— Ты не спрашивал.

Он замолкает. И только теперь до него доходит, что ты всё это время — сама. Ты готовишь себе, стираешь, закрываешь двери на ночь. И улыбаешься, и смеёшься над его шутками, и споришь на тему, кто из них первый заметил подозрения насчёт Макки.

— Но ты же ребёнок… — вдруг говорит он, почти шёпотом.

Ты усмехаешься.

— Ага. А ты идёшь следить за серийным убийцей. Мы оба как будто взрослые, но никто этого по-настоящему не умеет.

Он смотрит на тебя дольше, чем нужно. Потом отворачивается и бросает:

— Ты могла бы сказать. Я бы… не знаю… помогал. Приносил обеды. Или ночевал тут, если страшно.

— Мне не страшно, Томми, — мягко отвечаешь ты. — Я просто привыкла.

Он не знает, что сказать. В голове шумит — не от жары, а от чего-то похожего на тревогу. Может, от того, что он считал себя взрослым, но только сейчас понял, что ты взрослее. Не потому что хочешь — потому что так сложилось.

Вечером, когда вы оба лежите на полу, перебирая вырезки из газет, он внезапно говорит:

— Если брат опять уедет — скажи мне, ладно? Чтобы я знал.

Ты поворачиваешься к нему и тихо киваешь.

— Ладно.

И на секунду тебе кажется, что в этом городе стало хоть немного безопаснее.

Вы лежали на полу в твоей комнате — рассыпанные газетные вырезки, клей, записи, фонарик, который Томми немного погасил, чтобы не мешать. Тишина была не совсем комфортной — это была тишина после дня, наполненного тревогой и страхами, которые подростки стараются спрятать.

Ты повернулась к нему и тихо спросила:

— Расскажи мне о своих родителях.

Томми сначала не ответил. Его взгляд потерялся в потолке, как будто там можно было найти что-то, что поможет ему подобрать слова.

— Они... — начал он, и голос сразу задрожал. — Они постоянно ругаются. Очень громко. Я… я стараюсь не слушать, но это невозможно. Они кричат друг на друга, на меня… бьют посуду, ломают вещи. Я... — он сжал губы, — я не могу это выносить.

Пауза. Он посмотрел на тебя, и в глазах — искра слёз, которую он старался скрыть.

— Часто я просто ухожу. К друзьям… или… к тебе, если можно. Там хоть спокойно.

Ты молчала, не зная, что сказать, но дотронулась до его руки — легкий жест поддержки.

— Это тяжело, — сказала ты мягко. — Мне жаль, что тебе приходится это переживать.

Он кивнул, словно в ответ на твою доброту впервые почувствовал, что не один.

— Иногда, когда я возвращаюсь домой, думаю, что, может, всё изменится. Но… нет. Всё то же самое. И я просто хочу быть где-то, где меня не кричат.

Тишина вновь заполнила комнату, но теперь она была не пугающей, а тихой и настоящей. Томми перевёл взгляд на тебя, и впервые за долгое время улыбнулся — слабой, но искренней улыбкой.

— Спасибо, что слушаешь.

Ты улыбнулась в ответ.

— Всегда.