Мост через время

Следующие несколько дней Юнги прожил как в тумане. Работа в студии звукозаписи не клеилась; ноты расплывались перед глазами, заменяясь образом печальных глаз под покрывалом. Хосок, застав его в пятый раз за час уставившимся в пустоту, сел рядом и ткнул его в бок.

— Старший брат, с тобой всё в порядке? Ты выглядишь так, будто увидел привидение. Или влюбился. Или и то, и другое сразу.— Возможно, и то, и другое, — честно буркнул Юнги, отодвигаясь.Чон Хосок замер с притворно-шокированным выражением лица.— Вау. Серьёзно? Кто она? Где вы встретились? Почему я ничего не знаю?— Это… сложно объяснить. Очень сложно.— Попробуй. Я всё стерплю. Даже если она замужем за мафиози.

Юнги вздохнул. Он не мог рассказать правду. Но и врать лучшему другу тоже не хотелось.— Представь, что самая невероятная история из детства, в которую ты всегда верил в глубине души, вдруг оказывается правдой. И эта правда имеет лицо, голос и невыносимо грустные глаза.Хосок присвистнул.— Звучит как начало либо гениальной песни, либо полного помешательства. Ладно, не буду давить. Но если тебе понадобится помощь, или нужно будет спрятать тело этого мафиози… ты знаешь, где меня найти.

Вечером Юнги снова пришёл в парк. На этот раз он принёс с собой два термоса: один с кофе, другой с куксу (корейским фруктовым напитком). Он не знал, может ли она есть, но хотел сделать хоть что-то.

Он не ждал долго. Как только последний луч солнца скрылся за горизонтом, воздух у дерева задрожал, и она появилась. Словно возникала из тумана.— Ты вернулся, — констатировала она. В её голосе не было ни радости, ни раздражения, просто констатация факта.— Я сказал, что вернусь. Принёс… вот. Не знаю, можно ли.Она с любопытством посмотрела на термосы, затем осторожно, почти невесомо прикоснулась пальцами к одному из них.— Я не чувствую голода или жажды. Но… я могу ощутить суть, если сосредоточусь. Аромат. Воспоминание о вкусе. — Она открыла крышку термоса с куксу, и её глаза чуть расширились. — Сладко. И… холодно. В моё время такого не делали.

Они сели на скамейку, которая вдруг оказалась под вишней (Юнги был уверен, что её там вчера не было). И заговорили. Сначала неуверенно, с долгими паузами. Он расспрашивал о Корё, о быте, о музыке того времени. Она отвечала скупо, но точно, и постепенно её рассказы становились живее. Она описала запах улиц после дождя, звук цитры на празднике, вкус рисовых лепёшек, которые пекла её мать.

А потом она спросила о его мире. И Юнги, сам того не замечая, увлёкся. Он рассказывал о машинах, летающих по небу железных птицах, о маленьких коробочках, в которых хранится вся музыка мира, о том, как он её создаёт. Он говорил о бабушке, о том, как она читала ему эту историю, о своей тоске после её смерти.

— Она часто говорила о тебе, — признался он. — Не по имени, конечно. Но говорила о «бедной заточённой девочке-душе» с такой нежностью, как будто речь шла о её внучке.Джуна опустила голову.— Она была мудрой. Она понимала, что иногда самое страшное наказание — это жизнь без конца.

Прошло несколько часов. Юнги не заметил, как пролетело время. Когда он встал, чтобы уходить, Джуна вдруг сказала:— Ты… придёшь снова?В этом простом вопросе прозвучала такая глубокая, затаённая надежда, что у Юнги перехватило дыхание.— Конечно. Завтра.В ту ночь, впервые за много лет, он заснул с чувством, что в его жизни появилась невероятно важная, хрупкая и драгоценная тайна.