Встреча

Толстые пальцы пробежались по металлическому, сплошь усыпанному цветочками и завитками гребню, пощупали его облезлые клыки и лениво потерлись друг об друга. Белые и короткие, они не перебирали гитарные струны, не ловили крученые мячи, не сжимали прозрачные запястья разрумянившихся первокурсниц. Роман своих пальцев стыдился: ведь они, такие беспомощные и рыхлые, способные только вяло перебирать бумаги, подходили ему идеально. Он поднес пухлую руку к носу, задев толстую линзу очков, и поморщился: от блестящих подушечек воняло старым салом. Роман и чувствовал себя сегодня, как старое сало. Прогорклое, бледное, затаившееся под величавыми мисками оливье и поджаренных креветок. От этой мысли плечи опускались все ниже и ниже, будто на них опустились все те не сбывшиеся первокурсницы. Но давили сегодня не только они. И вчера, и позавчера, и уже неделю, а то и две - дни были так похожи, что начали сливаться в один. Давил на Романа тот, кто решил, что школа больше не нуждается в двух учителях истории. Особенно, если один из них не молодая блондиночка, путающая Карла Великого с Карлом Лагерфельдом. Роман почувствовал, как кишки свело судорогой. “Надо что-то выпить, а то уроки проведу в туалете. Но это потом.” Роман пошел к трюмо, пытаясь вспомнить, в каких классах он сегодня ведет. Пол надрывно заскрипел, прогнулся, будто готовился запустить толстяка к потолку. Он по-детски надул губы и поводил ими вправо, влево, снова вправо. Все три подбородка заколыхались, и под складками жира стало сложно разглядеть лицо. Роман плаксиво вздохнул, почесал шершавую, как наждак, щеку, и взял пыльный флакончик с нижней полки, мимоходом посмотрев в зеркало и тут же брезгливо отвернувшись. Лицо, как и пальцы, не было сильной стороной Романа и вызывало у окружающих странное неуютное чувство: по-детски вздернутые мягкие брови и вечно обиженные розовые губы будто враждовали с вечно раздраженной, щетиной щек и старо-болотными глазами, едва заметными под мутными линзами очков. В руках Роман сжал одеколон “Лесная свежесть”. Он так давно не использовался по назначению, что потемнел и намертво приклеился к крышке. Роман нахмурился и стал давить на кнопку, пока флакон сдался и не расплескал свои пахучие слезы по голове и толстостеклым очкам. Резкий запах спирта так сильно ударил в нос, что Роман чихнул. “Ладно, теперь волосы будет легче как-то уложить. Эта жижа ведь высохнуть должна.” Теперь его волосы пахли не только жиром, но и затхлостью. Затхлость эта, казалось, вытекала прямо из черепной коробки толстяка, где в ящиках, шкафах и отдельных комнатах хранилось всё - от нерадивых сочинений до бесполезных диссертаций, которыми Роман заполнял серые, болезненно-скучные часы своей жизни. Вся эта серость ползла по волосам - разъедала и выбрасывала и без того тонкие черные ниточки. Они упали на лоб Романа, защекотали нос. Толстяк сжал в пухлой руке металлический гребень и со злостью проехался по голове. На лысоватой макушке остались розовые борозды царапин. Стараясь не смотреть в зеркало и не создавать тем самым новый повод для тоски, Роман снял очки и поставил одеколон на место. Тот удовлетворенно булькнул. Волосы подсыхали патлами, похожими на крысиные шкурки, и снова падали на лоб, открывая розовую проплешину. Роман бегло осмотрел полупустые полки трюмо и схватил лак для волос. Мамин. В нос тут же забрался гнилостно-сладкий запах старости. Сколько же он стоит здесь? Последние два года волос у матери уже не было. И еще год Роману было страшно признать, что этот лак, вместе с шампунем, духами и забытым на входе золотым браслетом с подвеской в виде худощавого в целях экономии льва больше никому и никогда не понадобится. Мужчина снова сжал гребень, одним взмахом вернул волосы на место и зафиксировал лаком. На металлических зубцах чернели жесткие волоски. От запаха одеколона, смешанного с лаком, начинала болеть голова. Роман зашел в комнату матери, сел на жесткую кровать и закрыл глаза. Потные пальцы с трудом продирались сквозь по жесткое покрывало, больше похожее на кухонное полотенце. Кровать казалась такой обезличенной, какой могла быть только в больнице: с тощими деревянными спинками, хромыми комодами и чьими-то крошками на полу. Пальцы побежали по коричневым завиткам покрывала, стали вспоминать старые тропинки-завитки. Это всегда успокаивало. Лет в шесть начались его ежедневные ночные визиты сюда, после просмотра “Кладбища домашних животных”. Кошмары маленькому Роме снились постоянно. По крайней мере, так думала мама. Они лежали и обсуждали дела в школе, книжки и фильмы, рассказывали друг другу дурацкие сказки, хохотали до слез и обнимались. Роман открыл глаза. На него смотрел белый комод. Хлипкий, пустой и совсем новый, он казался выброшенным из другого мира в этом уютном пыльном царстве детства. Пасть комода была жадно распахнута. Оттуда до сих пор несло морфином.  Роман вышел на двадцать минут позже, чем обычно. “Если пробежать по короткому пути, а потом сразу сесть на автобус, то есть шанс успеть к началу урока.” Ключ извивался в руках, жалил холодными краями. Роман совсем вспотел и почувствовал, как волосы снова начинают выбиваться и падать на очки.-  Черт, черт, черт! Ну давай же...-   Опаздываете?Нежный голос оттолкнулся от стен, вознесся к плесневому потолку и залетел Роману прямо в сердце. -   Да-а... Я... Как-то....-   Да я вот тоже. Не услышала будильник, представляете? Меня теперь бабушки со всего района загрызут.Альбина Игоревна повернулась на бежевых каблучках, поправила цветастую старомодную юбку и повернулась к Роману. Одинокая и слишком ухоженная для своих сорока, Альбина Игоревна мечтой Романа уже пять лет. Мама, обездвиженная и до боли искренняя, все пыталась познакомить их, то посылая вечно краснеющего Романа за сахаром к соседке, то угощая ее чаем, который Альбина Игоревна пила, грациозно отставив пальчик. “Ромочка, сынок, отнеси Альбине Игоревне пирог!” А он не нес. Он боялся. Альбина Игоревна закрыла дверь. Ее пшеничный пучок игриво подернулся и отвернулся, открыв Роману голубые в морщинках глаза и грустно подрагивающие губы.-  Надеюсь, они вас простят. - Роман с трудом вспоминал, что только что смог сказать. К горлу подкатила тошнота, а в коридоре стало градусов на пятнадцать теплее. -  С вами все хорошо?-  Да, да...Лицо Альбины Игоревны так и оставалось озабоченным. Хотелось бы остаться с ней, смотреть в ее небесные глаза и чувствовать ее маленькую суховатую ручку в своей. Кишки историка свело судорогой. “Черт, самое время”. Роман наконец закрыл дверь. Он быстро повернулся, едва не упав, и кривовато улыбнувшись на прощание, побежал по лестнице. Это был первый раз, когда они поговорили. Впервые за пять лет было что-то большее, чем “Можно попросить у вас лавровый лист?”  Роман не бежал, а летел, и так быстро, будто в грудь ему накачали воздуха. Чувствовал ли он такое раньше? Может, лет в пятнадцать? Не было больше сил сдерживаться: придавливать водянистые от жира руки к штанинам, присушивать к небу язык и молча смотреть, как она несет домой вечный тяжелый пакет с апельсинами... Желудок ее, наверное, был такой же томный и величаво-медлительный, вспоминающий о своих обязанностях только после парочки оранжевых шаров. Роман сейчас он понимал - больше ждать нельзя.Через двадцать минут, лохматый и растерянный, толстяк уже подбегал к школе. Первый урок сегодня был у 7б - детей на редкость мерзких. Ребята такого возраста в принципе самые опасные для взрослых: к своим тринадцати знают уже половину того, что и их учителя, но пока не интересуются ни чувствами, ни деньгами. Конечно, лет к пятнадцати, постигнув все тяготы любви, они признают в русичках и биологичках людей, со своими слабостями и глупостями, но пока что эти детишки - роботы-романтики. Вечно читают, мечтают, злятся и становятся умнее каждую минуту. И презирают всех, кто умнеть перестал. В случае 7б ситуация ожесточалась отсутствием у ребят хоть каких-то манер. Пару ребят из класса пробежали мимо Романа и обернулись. Тот расплылся в доверчивой улыбке. Раздался смех, и маленькие монстры унеслись прочь. “Ну и чего ты ждал, идиот?” Роман засеменил дальше и начал жалеть о том, что съел на завтрак два жареных пирожка с повидлом. Или три? Лучше об этом не думать. Роман почувствовал комочек стыда где-то глубоко в груди. Его щеки непонимающе тряслись. Толстяк уже добежал до соседнего дома, как услышал жалобный писк. Роман понимал, что отвлекаться нельзя - уже пару недель новый директор намекает на увольнение, но что-то будто остановило толстяка и пригвоздило к месту. Он стал оборачиваться, но никак не мог понять откуда исходит звук. Грудь больно сдавило. Роман стал жадно дышать ртом, но спазм в груди не проходил. Тут историк услышал тихий, невыносимо тонкий визг, больше похожий на плач. Он доносился со стороны детской площадки. Роман почувствовал, что желудок съежился от страха. “Кто может так плакать? Либо младенец, либо... “В песочнице сидел Дима - курносый, маленький мальчик с пивными бутылками вместо игрушек. Но он не плакал. “Такое вообще не может заплакать. Только заставить других.” Роман стал осторожно пробираться к мальчику, стараясь не издать ни звука. Толстяк был уже так близко, что мог разглядеть лишайные пятна на макушке ребенка. Роман едва подошел к мальчику, и тот резко обернулся. В нос ударил резкий запах мочи. На руках Димы было что-то маленькое и пушистое. -  Дима? Здравствуй... Чем ты занимаешься тут? - Роман опасливо наклонился к мальчику, пытаясь выдавить улыбку. Дима с трудом фокусировал взгляд на мужчине и зло нахмурился, приоткрыв рот. Мальчик был похож на дикую грязную собаку, которая испытала на своей шкуре столько побоев, что начала нападать сама. Угрожающе оглядев толстяка и выдвинув вперед массивную челюсть, Дима отвернулся. Роман почувствовал такое облегчение, будто вышел из клетки с медведем. Но отступить он почему-то не мог.-   Это котенок у тебя? Мама купила? - голос Романа стал совсем сладким, как у диснеевских злодеев. Он сам напоминал себе сейчас тех мужчин с конфетками “вон в том грузовичке”.-  Нет. - голос ребенка был неожиданно грубым и низким для шестилетки. “Конечно, какая мама? Она с трудом копила деньги на ежедневную бутылочку водки - тут не до котят.” Роман всегда пытался свернуть с дороги, когда видел ее, проделывающую свой ритуальный путь до ларька. Лысеющая блондинка с запуганным лицом. Кажется, Алена.-  А откуда он у тебя? - Роман увидел, что из лапа котенка перепачкана темной кровью. С трудом сдерживая гнев, мужчина ждал ответа. - Нашел. - голос ребенка был вызывающим, но при этом молящим. Роман вдруг подумал, что игрушек у него никогда не было, и почувствовал еще и типичную для учителя жалость.Дима поежился и спрятал котенка под футболку. Тот жалобно плакал. Одной рукой мальчик крепко сжал комок под футболкой, а другая рука взметнулась так быстро, что Роман сам удивился, как успел ее схватить. Из грязной ладошки выпал камень. Дима истошно заорал, вскочил и кинулся на Романа. Толстяк схватил мальчика за шкирку, но тот успел впиться зубами в руку мужчины. Роман высоко вскрикнул, ослабил хватку, и Дима выскочил из рук. Злобно оглядываясь, он вновь потопал к песочнице, но тут из окна высунулась заплывшая синеватая морда:-  Эй! Ты ахуел?! Сюда блять, быстро! Ублюдок. Что-то синеватое, щетинистое и злое, видимо приходившееся Диме отцом, погрозило кулаком из окна. Оно быстро оценило ситуацию и ухмыльнулось Роману. Тот постарался сделать вид, что не замечает насмешливый взгляд.-  Ты дядю не обижа-ай - синяя морда расплылась в улыбке, ослепив золотым зубом близорукого Романа. Он отвернулся, будто заметил что-то справа, в кустах. - Он у нас ин-тел-ли-ли...гент!... - морда отсмеялась и закурила. Дима все еще стоял на месте и неотрывно смотрел на отца. Тут подбородок мужчины вытянулся, и следом все тело стало выплывать из окна, держась за парапет - Я кому сказал?! Быстро домо-о-ой!Синие глаза отца выжигали в мальчике такую дыру, что он не выдержал и заплакал. Худые серые руки обхватили тело в рваной футболке, и мальчик побежал в подъезд. Всхлипы становились все тише и тише, пока совсем не затихли. С одной стороны, Роману было жалко мальчика: он не выбирал в родители этих садистов-пьяниц... С другой - Роман тоже не выбирал быть “интеллигентом”, и это заставляло испытывать как минимум отвращение при виде мальчика - его ведь уже не исправить. “Таких, как он, будут бояться мои дети. Такие, как он, насилуют одноклассниц из-за коротких юбок и накрашенных губ. Всем было бы легче, если бы таких людей, как Дима, просто не было. Но так нельзя.” Вдруг Роман почувствовал, как его ноги коснулось что-то мягкое. Он обернулся, но заметил только тень, заскочившую за бортик песочницы. Через секунду оттуда появился крысино-серый хвостик и вопросительно согнулся. Роман подошел к песочнице и аккуратно сел на корточки. Хвостик юркнул вниз. Толстяк пригнул голову и зашептал:-  Кис-кис... Малыш, я тебя не обижу. Меня тут самого обидели... - по одутловатому лицу Романа пробежала улыбка.Котенок вряд ли понял, что ему хотели сказать, но через пару секунд из-за бортика все же показались серые ушки, огромные и плоские, как лопухи. Роман покосился на укушенную мальчиком руку. По запястью разлилось красно-фиолетовое пятно, от одного взгляда на которое стало больно. Роман очень надеялся, что котенок будет подобрее. Толстяк повернулся и увидел огромные желтые глаза с оранжевыми прожилками, сверкающими, как языки пламени. Огромные, будто существующие сами по себе, они не мигая смотрели в водянистые капельки глаз Романа. Он никогда такого не видел. Они переливались, отражая солнечный свет, и тот будто вспыхивал ярче, освещая все линии и пылинки внутри этих двух ярких Сатурнов. Романа не хотел пугать зверька, на пухлая рука сама потянулась к нему, неудержимо и немного стыдливо, как к божьему пророку или чужому кошельку. Котенок вытянул тощую шею и вопросительно посмотрел на пальцы. Замешательство длилось секунд пять, и пушистая мордочка сама потянулась к ладони. Роман аккуратно коснулся хрупкой макушки и погладил. Шерсть была такой нежной и мягкой, будто котенка мыли дорогим бальзамом. Она послушно прогибалась, разглаживалась и блестела под рукой. Теплая крошечная голова, не больше мячика для тенниса, стала вибрировать так сильно, что всё тело Романа покрылось мурашками. Толстяк даже не замечал, как улыбка его расползалась все шире и шире. Он уже не помнил ни о семиклассниках, ни о новом директоре, ни о поиске новой работы. Он даже не мог вспомнить, моргнул ли хоть раз за последние двадцать минут. В голове было только одно - новое имя для этого чуда. Такое знакомое, что к глазам подступили слезы.Когда на часах было уже девять, Роман уже бежал прочь от подъезда, ловя раскрытым в улыбке ртом пыльный воздух. В голове историка не было ни единой мысли - все заполнило усыпляющее чувство закипания в левом боку, где то и дело топтались крошечные лапки. Тут на дорогу свернула Лидия Евгеньевна - толстоногая тумбочка в оборках и истинная Долорес Амбридж школы №31. “Вот черт, только этого не хватало!” Лидия Евгеньевна была профессионалом в выработке отвращения от своего предмета - литературу в школе не сдавал никто. Если бы Пушкин получил такого педагога вместо лояльных старичков из своего Царского Села, то никто не решился бы стать даже учителем литературы. Был, правда, Артем Агеев - бесстрашный десятиклассник с вечным отсутствием выражения на лице. Он “тумбочку” если не любил, то очень уважал: вступался за нее в спорах с одноклассниками, готовился к урокам и всегда был готов признать, что он идиот. Но человека в таком возрасте очень легко сломать. И это удавалось Лидии Евгеньевне лучше всего на свете. “Кто знает, что было бы с Темой, не покажи он этой старой маразматичке своих стихов? Может, был бы поэт. Был бы счастлив по крайней мере.” Учительница беседовала с Артемом Агеевым около получаса, и уже через десять минут все его заботливо исписанные листы покоились на школьной помойке, вместе с бычками и огрызками от яблок. Он поступил на теолога. “Если эта грымза меня увидит, то сразу же сдаст директору. Черт, прячусь, как школьник.”  Меньше всего Роману сейчас хотелось объяснять, кто шевелится у него в подмышке и почему он не пришел на первый урок. Толстяк свернул и побежал прямо по лужам.В школе Роман появился только часам к одиннадцати - после набега на местный зоомагазин. Раньше толстяк никогда не замечал выцветшей вывески “Любимец” напротив дороги, по которой он всегда ходил в школу. Магазин смотрел прямо в окна Роману, зазывал бледными от солнца фотографиями маленьких лабрадоров и степенно-прекрасных британских котят. “Странная штука: если я начну играть на флейте, тут же найду за домом музыкальный магазин? Как я не замечал все это время...” Сначала они выбрали небольшой, темно-зеленый лоток, потом когтеточку с вязаной мордочкой кота, зеленую кроватку с бархатной обивкой и пару мышек по двадцать рублей. Потом вместе с пышной продавщицей в красном кардигане выбирали правильный корм: она любезно показывала упаковки за стеклом, а ее бледные огромные груди так и намеревались выскочить из декольте. Ее алые, но не подходящие в тон кардигана губы, призывно вытягивались и улыбались, будто работа в пахнущем копчеными косточками магазине - не более, чем ролевая игра. Черная кошка, с лоснящейся на солнце шерстью, обвивала ноги продавщицы и смотрела на покупателей таким же соблазнительным зеленым взглядом. После магазина Роман рванул домой, но через каждые десять метров останавливался и проверял - как там малыш? Треть учительской зарплаты экономно уместилась на половине пыльного зала с крохотными пыльными подушками и золоченными рамками, ставшими уже до тошноты чужими. Котенок застенчиво, как пришедший в гости ребенок, изучал ковер на полу. Роман улыбнулся.- Теперь это твой дом...малыш. - Толстяк хотел назвать котенка по имени, но к горлу будто подкатил ком. “Наверное, я никогда не забуду”. На секунду все внутренности мужчины будто свело и потащило куда-то вниз. Он посмотрел на котенка, и ком внутри остановился. Роман растянулся на ковре и довольно улыбался любопытному зверьку - тот уже обнюхивал косолапый, изъеденный молью диван.Через двадцать минут историк уже бежал по серой щебенке, а сердце его так сильно скакало  в горле, будто хотело его пробить. Насчет возможного увольнения Роман уже не переживал: “Ну что он сделает, этот новый директор? Я не опаздывал на работу ни разу за двенадцать лет.” Но как только он поставил толстую ногу на зубастый занозами пол, то сразу же осознал - это его последний рабочий день. Вся утренняя радость съежилась, покатилась вниз по горлу и осела в желудке, больно растянув его к самому пупку. Роман сглотнул горьковатую слюну и подошел к стойке охранника. Пузатый Аркадий Геннадьевич в комбинезоне с надписью “Барс” жалостливо улыбнулся кончиками губ и вскинул кустистые седые брови. У Роман возникло чувство, что сейчас его будут отчитывать и требовать дневник. - Что-то вы сегодня поздно... - дедок, видимо, пытался вспомнить имя этого жирного  историка, - урок, наверно, кому-то уж отдали... тут все бегал наш, новый! Все кричал! - заговорщески прошептал охранник и упер руки в толстые бока. В такой позе его круглый живот казался накладным - слишком тощими были ноги и коричневатое, прожаренное временем лицо. -  Да, знаю. Я предупредил, только Вадим Константиныч у нас - человек импульсивный. - Роман вложил в это слово всю свою злобу, и рот толстяка так неестественно выгнулся, будто зажил своей собственной, злодейской жизнью.Охранник удивленно посмотрел на Романа и оглянулся по сторонам. “А с виду рохля рохлей... А он вон какой, всю желчь в себе копит” - охранник задумчиво почесал длинный нос с блеклой бородавкой. Роман еле сдержал раздраженный вздох: “Сейчас перекрестится еще”. Но дед только неуклюже приложил ссохшуюся ладонь к груди и неодобрительно качнул головой. Роман и сам не понял, откуда взялось столько ненависти и презрения в его голосе. Историк решил пройти вперед как можно быстрее, чтобы не начать оправдываться. Тут он уловил какое-то быстрое движение слева, у раздевалки. Роман резко обернулся. Ничего. “Что-то я сегодня совсем не в себе. Пора все-таки брать рецепт на прозак”. Историк, по какой-то внутренней гуманитарной приверженности к предчувствиям, знакам и неизвестной природы теням, стал вглядываться в темный закуток. Щурясь, приоткрывая свой бесформенный бледно-розовый рот, Роман ничего не мог разглядеть. “Ладно, еще минус восемь, но если зрение опять упало, то придется делать операцию...” От мысли этой состояние Романа молниеносно переключилось с “искателя приключений” до привычного “выискивателя болезней”. Глаза занимали особую нишу в иерархии тревоги Романа: если за ожирение, желудок и суставы он просто беспокоился, то глаза вызывали в нем странное чувство паники и полнейшей апатии одновременно, как серо-зловещий метеорит, который вот-вот должен влететь в Землю, но все никак не влетает. Толстяк носил очки со второго класса, и с каждым годом зрение его, несмотря на тонны моркови в виде пюре, десертов и котлет; ежедневных упражнений для глазных мышц, за которыми неотступно следила мама; и дорогущих витаминов с черникой и до жути фиолетовым глазом на упаковке, стремительно падало. Стекла становились все толще и толще и вскоре спрятали маленького Рому в одиноком аквариуме, где он все тонул и тонул в своих тревогах. К тридцати годам Роман уже видел школу, маму - весь свой мир словно через иллюминатор. Роман постарался отбросить мысли о глазах подальше, хоть и знал, как больно они вгрызутся, без насмотра, в его нутро. Что-то белое шевельнулось у лавочек, где любили обниматься бесстыдники старшеклассники. Роман сделал шаг к раздевалке, но тут услышал странный, скрипуче-нежный голос охранника:-  Муся, иди-ка ко мне! Куда ж ты побежала-то? Хочешь, чтобы забрали тебя? - Аркадий Геннадьевич улыбался пустоватым ртом, что сделало его еще лет на двадцать старше. Тут из-под лавки выскочила длинношерстная белая кошка и уставилась на историка ярко-голубыми глазами. Спина толстяка покрылась мурашками. Аркадий Геннадьевич  подошел и с трудом наклонился к коту, что-то неразборчиво сюсюкая. Белая гибкая красавица махнула хвостом и любовно потянулась носом к морщинистой руке охранника. Роман подумал, что никогда не видел старика таким счастливым. Однако было в этом что-то неестественное, будто Аркадий Геннадьевич тянулся не к новому питомцу, а к любимой жене. Историк почувствовал не совсем ясную неловкость и отвернулся. Роман миновал стеклянные двери холла и почувствовал невероятное облегчение, парящее в воздухе: именно здесь, у двух потертых лавочек и непонятно откуда взявшегося теннисного стола Сережи с ехидными улыбками, Алины со взъерошенными от гордости волосами, могли спокойно выдохнуть и порадоваться слепоте старого охранника, который не заметил форменную колючую жилетку сине-строгого цвета и не отобрал дневник. Но Роману не повезло. Коридор прорезал знакомый голос:-  Роман Михайлович, вы не забыли, что сегодня еще три урока? Мы вас не для красоты тут держим, уж простите. - Из темноты коридора вынырнул острый подбородок в безукоризненно-синем костюме, - Вы не могли предупредить? Как мы можем требовать элементарного уважения детей, если наши учителя такое себе позволяют?! - голос сухопарой фигуры перешел на крик, а на продолговатом лбу выступила жилка. Вадим Константинович еще больше нырнул вперед своей огромной угловатой головой, будто хотел влететь в Романа, как вражеский боинг. Волосы его страшно блестели, то ли от обилия геля, то ли от праведного гнева.-  У меня были непредвиденные обстоятельства. - Роман с ужасом понял, что голос замялся, стал привычно тихим и испуганным, - Понимаете... Произошла проблема с мальчиком, с Димой. Он проблемный... - историк чувствовал, как намокает рубашка.-  Свои проблемы решайте вне работы. - голос директора стал тверже, - я буду следить за вашей посещаемостью. - Вадим Константинович обнажил зубы в обворожительном оскале, взглянул на золотистые часы и слегка прыгающей походкой двинулся направо, к начальным классам. Романа будто парализовало. Но он больше не боялся, не хотел убежать домой и заглушить унижение парочкой пицц. В крови толстяка закипала злость. Рыхлое, но решительное тело Романа преодолело десяток метров до лестницы, но у первой же ступеньки выдохлось, и злость вышла естественным путем. Будь он поспортивнее, возможно, злости хватило бы и на целый урок. Роман стал торопливо дышать ртом и взялся за поручень.  Плечи историка поникли и стали привычно тянуть его вниз. Мутно-серый день лег на свинцовые плечи и окутал Романа, как метель: запутал политические карты на доске, расшвырял на стул кнопки и стал то и дело повышать давление. Не было даже сил ругать Агольцову, лживую отличницу, за списывание: “Какое мне дело до ее пятерок? Пусть ворует ответы, подставляет других и поступает, куда ей там надо. У нее на лице написано, что после первого же курса залетит от соседа и забудет про всю эту учебу.” Роман не вставал со стула все семь уроков, не ел и не ходил в серо-плесневый учительский туалет. В голове не было ни одной мысли: он давал ученикам письменные работы и равнодушно забирал пустые листы. Его пустое лицо воспринимали за выражение досады  - сплетни в школе разносились с невероятной скоростью. Обычно этому способствовали школьные медсестры: они не ставили прививки, не делились пластырем и пытались хоть как-то заполнить свои скучные дни в белой стерильной коморке. Они помогали информацией. Одна из них, круглолицая блондиночка Виктория с блестящими малиновыми губами, уже пару дней не появлялась в школе, но видимо ее напарница Галина справлялась и самостоятельно. “Первой номер на нашей скорой помощи.” Роману было все равно. Он свое отработал. Когда историк уже волочился на непослушных, будто бескостных ногах к подъезду, сегодняшнее счастливое утро стало казаться таким далеким, что хотелось заплакать. “Зачем мне вообще этот кот? Он уже всю квартиру скорее всего изгадил... Да и чем его кормить? Надо же было быть таким идиотом - спустить все деньги на глупое животное! Этот выскочка со дня на день меня уволит, а я взял себе еще один голодный рот. Сегодня же подам объявление. А если не заберут....” Нет. О таком он не мог думать даже сейчас. Как бы не мешал ему этот котенок, нельзя его бросить - униженный и скорее всего уже неоднократно избитый Дима захочет отомстить. Хотя бы кому-то.Историк шаркал опухшими ногами по полу подъезда, но знакомая дверь, казалось, не становилась ближе не на сантиметр. “Только не мигрень, только не опять...” В голове застучала жилка, и от ритмичных ударов все обиды и страхи этого дня вытряхивались из-за углов черепной коробки, кружились где-то в мозгу, передумывались и передумывались, вводя в ежевечерний суицидальный анабиоз. “Как я вообще дошел до такого? Когда работать начинал только, такого не было... Хотя страшно было сильнее. А сейчас опять трястись всю ночь, глотать таблетки и...” Роман шел по бесконечному коридору и вдруг остановился. Голос. Чей-то голос в его квартире. Какой-то слишком низкий, чтобы быть приятным, но такой бархатный, гипнотическей... Только через пару минут Роман смог пересилить очарование этой странной монотонной речи. Он побежал к двери, и его поясница отозвалась тупой болью. Роман рванул на себя дверь, содрав кожу с большого пальца, и влетел в темноту. В квартире было тихо. “Показалось. Может, от мигрени? Вроде бывает такое... Черт, надо успокоиться, пока смирительную рубашку не одели.” Роман выдохнул и сел на тумбочку с пыльными советскими лодочками, красными, черными, бежевыми - совершенно идентичными, не считая разного цвета. Историк с трудом согнулся и уронил голову на скрещенные руки, не включая лампу. Толстый живот мешал расслабить мышцы и свернуться в комок, а под задницей недовольно скрипела тумбочка. Роман встал и тяжело вздохнул, как-то театрально хлопнув ладонью по лбу: - Твою мать, еще убирать за котом! На кой черт мне вообще это всё...Тут под одну из широченных брюк заползла маленькая голова и громко замурчала. Роман против воли улыбнулся и понял - сегодня всё будет по-другому. Без трех тарелок ужина, очередного сериала или слез. Он включил свет и довольно подхватил котенка на руки. Тот прищурил огненные глазки и стал тереться о ладонь. Роман приложил малыша к груди и отправился исследовать квартиру. В нем не осталось ни капли раздражения. На кухне лежали нетронутые булочки с повидлом, на которые Роман, к собственному удивлению, посмотрел почти неприязненно. Ничем не пахнет. Ванная и комната матери заперты. В зале стоял использованный лоток, ополовиненная миска с кормом и практически не тронутая с водой. Котенок безразлично осматривал свои владения и тихонько урчал. Роман посмотрел на свою продавленную жирным телом кровать и заметил крошечный круглый отпечаток в обрамлении серых волосков. -  Ну ты и умница!... - лицо толстяка просто светилось. Он посмотрел на котенка и поцеловал, - я и не думал, что ты такой воспитанный! - Роман прижал к себе котенка и покачался с ним в разные стороны, как с младенцем. Комочек потерся о его рубашку. Назвать котенка по имени все равно не получалось. Роман поджал губы и грустно улыбнулся. “Столько лет, а не забывается. Вроде большой мальчик уже.” Котенок перестал урчать и недоуменно посмотрел в глаза Роману. Тот почесал его за ушком и коротко улыбнулся. Котенок снова заурчал. Через несколько минут малыш уснул, и Роман осторожно положил его в свою постель. Котенок даже не шевельнулся. Щуплый серый бок мерно поднимался и опускался, а длинные белоснежные усы дрожали, как от ветра. Историк отошел от котенка и тут же вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Желудок стало сводить судорогой, и толстяк потянулся к холодильнику. На верхней полке сиротливо стоял кетчуп, сбоку - выводок яиц недельной давности. Роман заглянул в морозилку и увидел заледенелую пачку пельменей. Уже через пятнадцать минут кухня наполнилась аппетитным запахом искусственного мяса, и серая тень с громким топотом влетела в дверь. Издав писклявое “мияу”, котенок залез на тапок Романа и чуть не упал вниз, потеряв равновесие. Роман рассмеялся и легонько вздрогнул - слишком уж беззаботным и чистым вышел этот смех. Котенок стал нетерпеливо мять лапками тапок Романа, будто изо всех сил замешивал тесто.-  Проголодался, малыш?Толстяк погладил тонкую спинку с торчащими позвонками. “Ужас, я его целый год откармливать буду”. Котенок изо всех сил потянулся головой вверх, зацепился за штанину Романа и замурчал. Историк бережно приподнял котенка и посадил на поблекшие розочки скатерти. Маленький зверь стал осторожно оглядываться, трогать лапками салфетки с бордовыми завитками и катать по столу солонку. Роман с улыбкой посмотрел в огромные любопытные глаза и пошел к холодильнику за кетчупом. Тут что-то в его голове будто звякнуло. “ Мне не могло показаться. Он подмигнул.” Роман резко развернулся и стал, не моргая, смотреть на серый комок. Тот вздрогнул и пригнулся, готовясь убежать. Роман тут же показал малышу ладони и улыбнулся:- Прости, мой маленький, не бойся. Я тебя не обижу. Никогда. - историк решил не заставлять котенка нервничать еще больше и вновь пошел к холодильнику. На затылке появились мурашки от пристального взгляда. Совсем не испуганного. “Заработался? Ну котенка испугаться - это уже край. Скоро начну и отражения своего шарахаться.” Роман сел на стул и стал осторожно, чтобы опять не напугать, гладить котенка по голове. Тот прикрыл глаза и доверчиво положил крошечную голову историку на руку. По груди стала растекаться нежность, давить на глаза, заставляя заплакать от умиления, и толстяк поддался. Он улыбался, и по щекам его текли соленые капли. -  Как же я люблю тебя, Лучик. Мой маленький. Мой самый лучший друг. Через пару минут ужин был готов, и Роман положил один пельмень в маленькое блюдечко - остудить. Огненные глаза жадно смотрели на еду. Роман поставил перед котенком эту крохотную тарелку и не мог оторваться: мурчащий комочек жадно вгрызался в огромный пельмень, поворачивался то так, то этак, бешено мурча и даже похрюкивая. Только когда малыш покончил с едой и стал довольно вылизываться, Роман заметил, что его еда давно остыла. По желудку пробежала резь. Толстяк впервые за два года заметил, что ест только из-за голода: всё внутри будто успокоилось и не просило себя заткнуть. Все теперь будет хорошо.Но через полчаса, когда Лучик снова уснул, у Романа появилось плохое предчувствие. Засосало под ложечкой, а в висок снова нырнула боль. Историк встал со стула, и в рот плеснуло едкой кислятиной. “Черт, пора заканчивать с такой едой, а то скоро буду через трубочку питаться.” Он поморщился, опоплоснул стакан от чая и налил воды. “Так, где у меня сода... Только недавно вроде доставал.” Потрепанная пачка смотрела на Романа с соседней полки. Он засыпал последние пылинки соды в воду. Белый порошок не смог заполнить даже донышко стакана. “Странно это. Столько времени прошло, а пачку еще она покупала. Будет первая... Моя.” Роман вздохнул, выпил воду с содой и стал ждать облегчения. В последнее время желудок беспокоил его все больше - начинал болеть после каждого пережитого стресса. Пусть к постоянным насмешкам детей он привык, но теперь к ним присоединился и новый директор. Вадим Константинович. Улыбчивый и безжалостный, как акула. Никто не успел понять, кто он и откуда появился; никто не заикнулся о каком-то голосовании... Учителя толпились в коридоре и бухтели, визжали, мельтешили, как старые куры. А потом из кабинета директора вынесли жирное, обмочившееся тело Андрея Сергеевича и понесли в машину. Он был без сознания. Его белоснежная рубашка была перепачкана кровью. “Наверное, уронил бутылку и на осколки попал...”Не осталось ни фотографии на стене почета, ни грамоты, ни записи в дневнике - их заменили на электронные. Память о старом директоре продержалась ровно две минуты - в виде перегарного шлейфа, растянувшегося от кабинета директора до выхода из школы. Вроде бы, он отделался штрафом. Но никто его больше не видел. Учителя еще долго пытались понять, кто же вызвал тогда “высокопоставленных”: биологички и математички шепотом переговаривались в учительской, бросались словами на выходе из школы, но так ни до чего и не добрались. Источник остался анонимным. Новый директор появился через пару часов. “Хорошим он был мужчиной, Андрей Сергеевич. Ну, пусть пил. Так кто не пьет в его возрасте? Они же с молодости всем этим спасались... На трезвую голову не скажешь : “Человек человеку - друг, товарищ и брат!”. Человек человеку - максимум сосед. Человек человеку - декорация. Фон. У кого-то для ролексов, у кого-то - для кандидатской по Киевской Руси. А остальное можно только под наркотиком, пускай он и просто водка.” Но новое руководство такого допустить не могло. И пришлось привыкнуть уборщице, Нине Павловне, что никто на добрую пьяную голову не купит школе пылесос; не пожмет плечами, не соберет губы-вареники в маленькое “о” и не скажет: “Ну, это можно...” Роман взглянул на котенка: тот бил пушистой лапкой по квадратикам на скатерти. “Была бы тут мама... Он бы ей понравился. Она же давно хотела, а я, дурак, ее отговаривал...” Правый висок резко прострелило болью.- Ну что за наказание...Если завтра не приду, меня точно уволят. - Роман сжал виски и понял - начинается мигрень.  “Черт, черт, черт! Прошло только две недели с последней...” Мигрени не просто мешали Роману жить. Они лишали его этой самой жизни: он по несколько дней не мог подняться с постели, не ел и старался совсем не открывать глаза. Старый директор смотрел на все это с сочувствием, разрешал брать отгулы. А вот как будет с новым... Роман вскинул голову наверх и тут закрыл лицо руками: лампа будто стала на тысячу ватт ярче и решила выжечь толстяку глаза. Историк почувствовал, как по щекам потекли слезы. “У меня, наверное, опухоль. Рак. Почему они стали приходить так часто?” Роман уже совсем не мог открыть глаза и наощупь пошел к аптечке. Обезболивающие лежали на второй полке кухни, где и все лекарства, но не в маминой коробочке от песочного печенья с малиной, а рядом - чтобы доставать вслепую. Роман с трудом нашел нужную полку, пару раз ударившись по дороге о костлявые стулья. Больше всего досталось правой ноге - толстяк так и видел вздувшийся фиолетовый круг на колене. Хромая, он сделал еще пару шагов. Толстяк уже собирался открыть дверцу к заветным таблеткам, но наотмашь влетел в огненную кастрюлю от пельменей. Роман сдавленно закричал и открыл глаза. Вокруг толстяка заплясали искры -  быстрее, быстрее, быстрее! Они кружились вокруг его жирных рук, смеялись, жалили в глаза и загоняли в угол.Роман очнулся на полу. На груди сидел серый сгусток, похожий на размытую тень. Историк с трудом открыл глаза, и из них снова брызнули слезы. Мышцы глаз кто-то будто растягивал в разные стороны, разрывал и лил на них кипяток. Толстяк сжался в комочек и разрыдался. Он чувствовал, как котенок трогает лапкой его жирную спину, но не мог заставить себя пошевелиться. “Как, как мне идти завтра?! Меня уволят. А если не уволят, я сам уйду. Я покончу с собой. Я больше не выдержу этой боли. Я больше не могу трястись от каждого укола в висок. Я больше не хочу. Я не хочу. Я не хочу.” Слезы высохли, и толстяк стал раскачиваться вправо и влево. Он не моргал. Боль будто отошла на второй план, уступив место полнейшей пустоте. В ушах нарастал гул, сквозь который, будто через толщу воды, пробивалось слобое мяуканье. Роману казалось, что его засасывает, прямо из пола, в какую-то черную воронку. Сначала туда стали заворачиваться мысли - незаметно, тихонько, по одной. Потом тело потеряло чувствительность, вес, связь с мозгом. Роман уходил в липкое, вязкое ничего; в ту неизведанную, но так хорошо знакомую комнату в голове - абсолютно пустую и абсолютно темную. Тут историк почувствовал, как что-то острое коснулось его ноги. Тело вдруг разом обрело чувствительность, и висок пронзило болью. Роман вздрогнул, поднял голову и с трудом сфокусировал взгляд на маленькой мордашке. Искры перестали плясать, обвили голову котенка горящим венцом и стали гореть все ярче и ярче. Их белый свет отражался в огненных глазах, устремлялся в лицо Роману и разлетался по комнате. Историк встал, опираясь руками о хлипкий стул и тут же почувствовал, как рот наполняется слюной. Толстяк едва успел добежать до туалета, отбив по дороге хромую ногу. ногу о деревянную дверь. Его вырвало. Четыре раза.  В голову будто воткнули раскаленный нож и стали поворачивать в разные стороны. Роман сел на корточки и стал трястись - его знобило. Тут он почувствовал, что за ним наблюдают. Его снова вырвало. Часть ужина осталась на рубашке и поплыла вниз по штанине От этого стало тошнить еще сильнее. Роман вдруг испугался: “А вдруг Лучик подумает, что я умру?” Тяжелый ком упал на желудок. Глаза толстяка наполнились слезами. Он уперся руками в холодный кафель унитаза и разрыдался -  не думая о том, какая хорошая слышимость в его ванной. - Что мне делать? Что-о?! - толстяк взвыл, и его сутулые плечи затряслись - Я больше не хочу этого, я устал! - он ударил детским кулаком по унитазу, - я устал бояться, я устал ждать приступов, я больше не могу... - голос Романа становился все тише, пока не дошел до внутреннего шепота. Его снова скрутило в приступе рвоты. Роман опустил голову глубоко в унитаз и смотрел, как мутные слезы стекают вниз. Из груди будто выскребли все, что не давало Роману успокоиться: больной желудок, приступы мигрени, страх за приступы мигрени и что-то похожее на приступы мигрени, которые могли сорвать уроки, лишить его работы или чего-то еще. Роман вдруг особенно глубоко почувствовал, как износилось тело от постоянной тревоги. “Я просто хочу как раньше. До мигрени. Я просто хочу жить. Спокойно ложиться спать, не боясь почитать перед сном; не носить с собой три вида обезболивающего, не бояться отсидеть на работе лишний час и получить перенапряжение. Как же я устал...” Тут Роман почувствовал, как пушистый бок потерся о его щиколотку. И отчаяние стало растворяться, смешиваться с чистым воздухом, и сквозь него проступили контуры квартиры. Роман, шатаясь, встал и умылся ледяной водой. По потной спине пробежала дрожь. Боль еще гнездилась в голове и подогревала извилины, готовые выползти из ушей. Но что-то изменилось. Просветлело. Роман упал на кровать, прямо в вымокшей от пота одежде, и провалился в сон. Толстяк не слышал, как скрипнула дверь и крошечные лапки коснулись его головы. Боль ушла. Уши заныли от мерзкого звука. Роман с трудом продрал глаза и посмотрел на часы. Половина второго. “Что там делает этот кот?...” Но тут он увидел сжавшегося в комочек котенка под своим боком. По липкой спине побежали мурашки. Ш-шик.  Ш-шик. Из коридора доносился мерзкий скрежет, будто кто-то водил ножом по стенам. “Черт, как “Кошмар на улице Вязов”. Роман усмехнулся и тут же испуганно съежился. Скрежет прекратился. Роман сел на кровати и  понял, что не может вздохнуть от напряжения. Скрежет превратился в оглушительный стук. Он становился всё ближе, будто кто-то бежал в спальню на металлических крюках вместо ног. Мочевой пузырь не выдержал, и одеяло потемнело. Роман закричал. Снова наступила тишина. Толстяк поднялся. Ветер из открытого окна обдул холодом мокрые ноги. Историк подошел к двери и почувствовал, как свело желудок. За дверью кто-то был. Кто-то дышал. Хрипло, тихо... Очень знакомо. Роман дернул за ручку двери и тут же упал на колени. За дверью, на ржавом инвалидном кресле, сидела его мать. В руках она сжимала трость, покрытую царапинами и какими-то красными ошметками. Роман присмотрелся. Это были кусочки кожи, с волосами и крохотными голубыми червяками вен. Его вырвало. Он едва устоял на ногах и посмотрел на мать. Ее бескровные тонкие губы что-то шептали, но разобрать хоть что-то было невозможно. Последним, что видел Роман, было ее серое заплаканное лицо.