Невинность

Когда уходит Рон и она возвращается в палатку продрогшая, мокрая от слез и дождя, Гарри укутывает ее одеялами и ничего не говорит. А утром, после аппарации, не замечает ее слез, дает ей посидеть, уткнувшись в колени, и сам устанавливает защитные чары — все, какие обычно устанавливает она.

Он не утешает, но его присутствие успокаивает. Гарри просто молчит рядом, думая о своем, но Гермиона знает: он готов подставить плечо и поддержать.

Гарри не пропал бы и один. Он знает о защите больше нее, но всегда дает ей возможность проявить себя, не давит, подчиняется. Пока она твердо стоит на ногах, он следует за ней. Когда точки опоры нет — берет лидерство.

Но сейчас опора выбита у них обоих. И Гарри растерян не меньше. Тогда Гермиона решается. Ночью, устав от слез, она зовет Гарри. Три слова: «Иди ко мне». Как же страшно их произнести.

Гарри неловко присаживается на край ее кровати. Поправляет очки. И смотрит нерешительно. Неуверенно.

Их обоих бросили. У них нет никого. В этом страшном магическом мире — оба сироты. Подхваченные ветром осенние листья. Высшее достижение — их пока не нашли. Два потерянных ребенка.

Гермиона обнимает его, и он расслабляется.

Они сидят так долго, а потом, когда затекает спина, она, не убирая рук с плеч, падает на кровать и тянет его за собой. Он ложится рядом прямо в одежде, она прижимается к нему и тут же засыпает.

Впервые за эти дни ей не холодно.

— 2 —

Рождество в синих холмах безрадостно. Гермиона сломала палочку Гарри, и он злится, хотя сдерживается, делая вид, будто не винит ее. Между ними трещина, и ни одно объятие не может это поправить. Еще недавно, на кладбище, они были близки. И когда убегали от змеи. Когда Гарри держал ее крепко, утягивая за собой в пропасть окна, спасая от Волдеморта. Им не нужны были слова, они понимали друг друга с полувздоха, но не сейчас.

В такие минуты остро не хватает Рона. Он бы пошутил. Поговорил о квиддиче. Прогулялся бы с Гарри. Отвлек бы его. А дальше Гарри бы сам справился. Он отходчивый.

Гермиона обхватывает себя руками. Книга Риты, прихваченная в доме Батильты Бэгшот, стоит у кровати на собственной обложке корешком вверх, как маленький дом. Гермионе впервые не хочется читать.

Летом, когда они обсуждали побег в Норе, все казалось другим: их ждало опасное, конечно, но захватывающее приключение. Безрассудное и нелегкое, но разве путь к философскому камню, сражение с василиском или спасение Клювокрыла и Сириуса казались проще? Кроме того, Гермиона и Рон верили в Гарри — ему ведь всегда везло, он угадывал верный путь и вел их вперед.

Рон не выдержал и сбежал. Его больше нет с ними. Точка. И ушел он не от нее, а от Гарри. Его придирки к еде, к невнимательности, упреки, что они не волнуются о его родных — не стоили и кната. Он испугался. Он не привык видеть растерянного Гарри. Ведь Гарри всегда знал, что нужно делать. В той жизни, когда все было проще.

И хотя Рон ушел от Гарри, хотя он звал ее с собой, ушел он и от нее. Их враг — Волдеморт, а с ним не шутят. Ни Гарри, ни ей нет места в новом мире. Как жить, если магглорожденных сажают в Азкабан? Какая Амбридж поверит в фальсификацию родословной? Особенно в ее фальшивую родословную? Амбридж и у Гарри будет рада найти отца-маггла.

Поиск хоркруксов с самого начала имел мало шансов на успех. Что могут сделать беглецы, объявленные в розыск? Вне закона, без нужной информации и ресурсов, отрезанные от магического мира?

Но это не значит, что они должны сдаться.

Доживут ли они до лета? Или все закончится раньше?

Гермионе хочется верить, что доживут. И увидят как падение Волдеморта, так и изменение политики министерства. Может быть, через год-другой.

Гарри — великий чародей, вот только он сам этого не знает. Считает, что его палочка сама выстрелила в Волдеморта заклятьем, тогда, летом, в небе, и расколола палочку Люциуса Малфоя. Но ведь палочка — бездушный предмет, фокусировка магии, не более. Не палочка колдует, а волшебник. Гарри сам не понимает, насколько силен.

Очень плохо, что без своей палочки он так неуверен в себе... Ему нужно время.

Когда-нибудь он поймет себя, примет свои возможности. Тогда и победит. А она ему поможет.

Гермиона верит в Гарри, потому что в него верил Дамблдор. И потому что больше верить не в кого.

Она берет книгу и идет к выходу из палатки. Надо отвлечь Гарри. Пусть даже и книгой Риты.

— 3—

Что ж, Гарри отвлекся. Молодец, Гермиона. Нужно было самой сначала прочитать, а потом подсовывать ему. Эта книга не яд, а куда хуже. Гарри отравлен и раздавлен. Он верил Дамблдору. А теперь — нет. И у него невероятно логичные аргументы.

Дамблдор, действительно, мог бы оставить больше подсказок. Мог бы лучше обучить и Гарри и ее, прежде чем сваливать на них — на детей! — такую миссию. На что он надеялся?

«Дамблдор любил тебя», — повторяет она Гарри. Пусть сейчас он не слышит, но он запомнит и однажды поймет. Может, даже после победы, когда они выживут и уничтожат Волдеморта. Риту не стоит недооценивать: обычно она использует проверенные факты, это ее трактовка превращает их в ложь. И всему можно найти рациональное объяснение. Просто у них мало информации. Пока у них не получается постигнуть замысел Дамблдора — тот намного мудрее, старшее, опытнее... Но если они не свернут с его дороги, то придут к истине.

У Гарри слишком высокая моральная планка, он судит всех по себе. Но все, даже Дамблдор, — не герои, а обычные люди.

Плохо, что Гарри не хочет верить. Плохо, что Гарри судит. Что сомневается. Что почти сдался. Тот светлый мальчик, готовый взять всех под крыло, знавший, что такое хорошо и что такое плохо, теперь не верит в «хорошо».

Он перечитывает книгу Риты снова и снова, пока Гермиона листает сказки Биддля. Не спит ночами, дежурит у входа в палатку. Хорошо хоть сидит на подушке, а не на земле, но ведь все равно мерзнет.

— 4 —

В сумерках Гермиона выходит к Гарри. Садится рядом на землю, но он подвигается и уступает половину подушки. Так гораздо удобнее.

Под ногами стылые листья. А впереди на фоне сизой полосы неба темнеют холмы. Звезд еще нет, только серебристые облака тянутся над головой.

— Когда Снейп убил Дамблдора, я думал, хуже ночи уже не будет...

Гарри замолкает, и Гермиона сочувственно сжимает его ладонь. После смерти Дамблдора они как будто бредут из сумерек в безлунную ночь, в кромешную тьму.

— Как ты думаешь, — Гермиона теребит цепочку медальона свободной рукой, — какие у нас шансы?

Глупый вопрос.

— Я не думаю, что выживу, даже если случится чудо и мы победим.

Гарри говорит обыденным тоном, и от этого еще страшнее. Гермионе хочется крикнуть ему, чтобы не забивал голову чепухой. Чтобы отдал медальон ей.

Но медальон и так у нее на шее. А Гарри говорит то, что боится сказать себе она: они вряд ли выживут, даже если случится чудо. А это значит...

Она не дочитает «Парадоксы арифмантики», не сдаст тритоны, не вернет родителей, а те так не вспомнят, что у них была дочь. Она не съездит в Южную Америку и не увидит тихоокеанские острова. Не попробует какую-нибудь магическую профессию. Не сходит на концерт «Чертовых сестричек». У нее никогда не будет настоящего, взрослого первого свидания.

Глупо так рано умирать. Она так много прочла, но так мало испытала. Несправедливо.

— Ты когда-нибудь интересовался, из-за чего погибла Джульетта? — вместо всего этого спрашивает Гермиона.

Гарри поворачивается к ней и попадает в свет, льющийся из плохо задернутого входа в палатку. Его очки блестят, а рот приоткрыт в удивлении.

— Что такого было в Ромео, если она решила покончить с собой? Или не в Ромео, а в любви. Мы часто говорим, что любим, но откуда мы знаем, что это так? Вот твоя мама действительно любила тебя, раз даже изменила законы магии.

Лицо Гарри меняется. И ей не нужна легилименция, чтобы прочитать его мысли. Он думает, что она страдает из-за Рона, и не находит слов утешения.

Но она не думает о Роне. Сейчас-то уж точно нет.

— Дамблдор рассказывал тебе, — быстро добавляет Гермиона, чтобы Гарри не успел выразить свое сочувствие, — что в отделе Тайн есть запертая комната. В ней хранится любовь. Самое опасное и самое прекрасное, что есть во Вселенной.

Лицо Гарри меняется, застывает в горькой усмешке.

— А еще Дамблдор говорил, что победить я смогу только с помощью любви. Хотя в Лощине нам любовь не особо помогла. Мы не смогли даже убить змею. Только унести ноги.

— Я очень испугалась. А поняла это только когда мы очутились здесь, а ты потерял сознание. Не представляю, как ты с Тем-кого-нельзя-называть встречался раньше. И оставался жив.

— Потому что удирал каждый раз.

— После его возрождения на кладбище ты спрятался, но ведь нашел силы выйти и сразиться с ним.

Гарри качает головой.

— Я вышел умирать, Гермиона. Я был готов. Но меня спасла палочка. Одинаковые сердцевины.

Он отворачивается, и хорошо: у нее снова текут слезы. Ему их видеть незачем.

— Я подежурю, Гарри. Поспи немного, — произносит Гермиона, когда голос вновь поддается контролю.

— 5 —

Под утро она возвращается в палатку. Снимает медальон, вешает на спинку кровати. Гарри спит под одеялом, одежда сложена на стуле, очки брошены поверх.

Гермиона долго отогревается в крошечной ванной под душем. Надевает пижаму и забирается к Гарри. Под одеялом у Гарри тепло. Она ложится на бок и разглядывает его: лицо расслаблено, ни нахмуренных бровей, ни складочки между ними, ни сжатых губ, ни играющих желваков. Так хочется увидеть на этом лице улыбку

Гермиона пальцем осторожно дорисовывает ее, а Гарри морщится и просыпается. Моргает, близоруко щурится. Она придвигается ближе.

— Что случилось?

Он надевает очки и пытается нащупать палочку. Гермиона перехватывает его пальцы.

— Я не хочу умирать. Я еще многое не успела. И это тоже.

Она тянется губами к его губам, при этом давая возможность отстраниться. Гарри не двигается, ждет.

Поцелуй выходит невинным.

Он не спрашивает: «А как же Рон?» Он не говорит: «Мне нравится Джинни». Он отводит ее волосы от лица. Касается губами лба:

— Как же ты испугалась.

— Прогонишь страх?

Второй поцелуй выходит значительно лучше. Гарри обнимает ее за талию, а она обвивает его руками за шею. Его очки потеют от дыхания, но он упорно не желает их снимать. И ей не дает.

Гермионе хочется проверить, сколько он ей позволит — и он позволяет снять футболку. И расстегивает ее пуговицы на пижамной куртке.

У нее маленькая грудь. Меньше, чем у Лаванды или Парвати. Меньше чем у Джинни или даже Луны. Но Гарри берет ее в свои ладони, закрывая полностью, и лицо у него удивленно-счастливое, светлое, такое у него было лишь однажды — когда он рассказывал ей о том, что Сириус заберет его от тети.

Они неуклюже возятся, как слепые щенята, пока окончательно не раздеваются, тут же снова ныряя под защиту одеяла — стылый воздух не дает понежиться обнаженными.

— Ты никогда ни с кем? — спрашивает Гарри.

Гермиона качает головой. Она уверена, что и Гарри тоже — никогда и ни с кем.

— Ты знаешь, что делать?

— Я читал. Фред и Джордж подарили Рону книгу. Советы, как вести себя с девушками. Что вам нравится. В одной главе было и это.

Он с головой уходит под одеяло.

Его губы касаются ложбинки между грудями, скользят ниже к животу. Гермиона нервно хихикает, Гарри замедляется, вылизывая ей кожу вокруг пупка, пока она не расслабляется и не начинает глубоко дышать, и движется еще ниже.

Он касается пальцами лобка, а языком клитора, и буквально через несколько десятков секунд, похожих, правда, на вечность, ее вдруг бросает в жар — так, что она сбрасывает одеяло на пол. И стыдно, и хочется шире расставить колени, терпеть его губы и язык там внизу нет почти никаких сил. Она крутится, пока Гарри не кладет ладонь ей на живот.

Он лижет внизу, его слюна смешивается с ее соком, и простыня под ней уже мокрая. Соски Гермионы отвердели, потом расслабились, набухнув, и снова отвердели...

И тогда она понимает — Гарри боится.

Он не боялся выйти на кладбище против Волдеморта. Он не боится умереть. Но он боится войти в нее.

Она достает палочку и произносит заклинание. Дети им не к чему, и боль при первом опыте тоже. Не зря она штудировала справочник для колдомедиков. Пригодилось.

— Иди сюда, — говорит она.

Гарри вытирает губы и возвращается к ней. Не решается поцеловать, смотрит осторожно. Она сама тянется к его губам. Пальцами гладит его плечи, ведет ладони вниз к паху. Гладит его пенис, пока он не твердеет. Подвигается ближе и — с трудом, еще не зная, получится ли у нее — насаживается на него сама.

Гарри всхлипывает, крепко обхватывая ее, чтобы она не упала. Они оба сидят — не совсем устойчивое положение, зато когда она приподнимается и опускается, ее лобок трется об его пах — и это, оказывается, чертовски приятно.

Никаких звезд и фейерверков, никаких взрывов чувств, почти без стонов. Все не так, как сочиняют в романах. Жар внизу таза постепенно разливается по всему телу. Взаимная стимуляция усиливает ощущения. Приятно. Познавательно. Быстрый способ согреться. И успокоиться.

Гарри выстреливает спермой, и давление внутри нее слабеет после толчка. Но пенис обмякает не сразу, и Гермиона успевает несколько раз подняться и опуститься, пока он не выскальзывает из нее.

— Прости, — бормочет он.

Она целует его в ответ.

— Мне было хорошо.

По крайней мере, статистика говорит, что в первый раз испытать вагинальный оргазм получается далеко не у всех.

Гермиона почти не врет. Ей не только было хорошо, ей по-прежнему хорошо. Но Гарри так не считает, снова сползает вниз, с кровати, прямо на пол, на одеяло, и целует Гермиону между разведенных ног. Вот до такого оргазма ему удается ее довести меньше, чем за полминуты.

Судорога проходит по телу, и оно превращается в теплую вату. А из головы выметает все: и статистику, и статьи про коитус. Гарри бережно обнимает Гермиону и натягивает на них обоих одеяло.

— Тебе понравилось? — спрашивает она, зевая.

— Да. А тебе?

— И мне, — Гермиона утыкается носом в его шею и отрубается.

Они просыпаются днем и нехотя перемещаются на новое место: королевский лес Дин. Оба не дожидаются ночи. Оказывается, Гарри не менее ярый исследователь, чем она.

Они выясняют, что он боится щекотки на пятках. И ему не нравится, когда дуют в ухо. Зато его возбуждает то, как она трется носом о его шею и грудь. А она едва не хихикает, когда он рисует штрихи на ее ладошках большими пальцами. И когда только начинает ласкать ее там, ниже живота, еще не проникая, но уже доставляя мерцающее, беспокойное удовольствие... И ей хочется растечься желе, когда его ладони, небольшие, но сильные, глядят ее, отводят волосы от лица, скользят по спине и груди.

Гарри улыбается так светло, у него сияют глаза, и нельзя не улыбаться в ответ.

А ночью она просыпается одна. Спешно одевается, выскакивает в лес, за охранный периметр. И видит, как Гарри и Рон, улыбаясь, идут ей навстречу.

В ответ на их улыбки Гермиона хмурится.

— 6 —

Девятнадцать лет спустя

Рон забрал Хьюго и Лили: сказал, что сначала свозит их в зоопарк, а потом к Фортескью и в ультрафокусы — подсластить пилюлю, чтобы поменьше расстраивались из-за отъезда старших в школу. Джинни аппарировала на радио, готовиться к эфиру. Гермиона и Гарри остались одни.

— Тебя подвезти?

— Если не трудно.

Им не нужно лишних слов. Слаженная команда — говорят о них в министерстве. Еще бы они не были слаженной командой.

Машина пищала, пока они не пристегнули ремни — глупо и нелепо, ведь можно аппарировать.

— Куда тебе надо?

Гарри повернул к ней голову, но Гермиона не подняла взгляда. Она растерянно ломала пальцы.

— Мне надо... мне надо поговорить. У меня странные сны. Рон посмеялся, сказал, что у меня возрастной кризис. Но моим родителям снились такие же. А вчера я нашла бисерную сумочку и клочок бумаги.

Она начала шарить в кармане, а Гарри уставился вперед, на дорогу. Он догадался, что так ее встряхнуло.

Заполненный опросник из медицинского справочника.

«Ваш первый раз», или что-то подобное.

— Гарри, ответь честно: что было, когда от нас ушел Рон? Сомнительно, что я лишь плакала все это время.

— Почему?

— На меня не похоже. Я буду скорее злиться, чем плакать, отвлекусь чем-нибудь, найду дело. Мне модифицировали память? Не лги, пожалуйста.

Гарри сжал руль. И резко ударил по тормозам.

Они припарковались у обочины.

— На Гриммо? — спросила Гермиона, касаясь его локтя.

Гарри закрыл глаза, и вместе с машиной их утянуло в аппарационную трубу.

Они молчали, пока не вошли в гостиную. И не закрыли дверь.

— Кто? — спросила Гермиона. — Ты произносил заклинание?

Гарри кивнул.

— Но ты знала. И согласилась.

— И Рону ты соврал, что я тебе как сестра?

— Я не мог сказать правду.

— Почему?

Иногда, когда ему хотелось дотронуться до ее волос, провести по ним рукой, он задавался тем же вопросом. Поэтому Гермиона получила готовый ответ:

— Я знал, что умру. И я очень не хотел этого. Если любишь, то о смерти вообще не думаешь. Хочешь жить долго и счастливо. И чтобы твой любимый человек жил долго и счастливо. И никогда не умирал. А если все-таки нужно умереть, лучше умереть самому.

— Весьма эгоистично.

— Об этом я тоже подумал. Я не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. Я хотел, чтобы ты была в безопасности. Чтобы рядом был свой человек. Надежный. Сложится у вас без меня или нет — неважно, но шанс я должен был дать, понимаешь?

— И я согласилась?

— Тогда все выглядело по-другому. Мы не думали, что победим.

— А почему ты не отменил заклинание, когда остался жив?

Гарри отвернулся.

— А-а, — поняла она. — Мы с Роном при каждом удобном случае целовались... Ты видел нас во время битвы. И не раз. Решил отойти в сторону...

— Я увидел, что вы любите друг друга, а я вам мешаю.

— А как же Джинни?

— Мы с ней начали встречаться через три года после битвы, забыла?

— А если я в Хогвартсе потянулась к Рону, потому что привыкла к близости, но не помнила с кем, и сделала... как бы это сказать... перенос?

— Я думал и об этом.

— Сними заклятье. Я хочу все вспомнить.

— Ты уверена?

Гермиона закрыла глаза.

Гарри догадывался о ее мыслях. У нее счастливый брак. Из Рона вышел замечательный отец. Он любит детей, возится с ними, играет, больше нее знает, чего они хотят. У самого Гарри чудесная семья и дети.

Что если знание о прошлом все сломает?

И, конечно, она обязательно подумает о доверии. Как доверять себе, доверять Гарри и Рону, если так и оставаться неполной, только частью себя?

Гермиона посмотрела на него.

— А ты бы хотел, чтобы я помнила?

Гарри взъерошил волосы. И тут же обругал себя. Этот жест вечно выдавал его, он так долго отучался от этой привычки...

— У тебя еще и глаза блестят, — будто читая его мысли, произнесла Гермиона.

Отпираться смысла не осталось. Зачем? Она поймет, что он лжет.

— Да. Я бы хотел.

Она кивнула.

— Тогда... тогда я уверена тоже.

Осталось только поднять палочку.