Глава первая

Глава первая

«Понять, чем человек от­личается от ангела, очень просто. Ангел по большей части внутри, а человек — снаружи». Это слова шестилетней Анны, которую еще называют Мыш­ка, Пчелка и Радость моя. В пять лет Анне был ве­дом смысл жизни, она без тени сомнения знала, что такое любовь, и была личным другом и помощником мистера Бога. К шести она была видным теологом, математиком, философом, поэтом и вдобавок садов­ником. Если вы задавали ей вопрос, то всегда полу­чали ответ — рано или поздно. Иногда его приходи­лось ждать неделями или даже месяцами; а иногда, когда время было подходящим, ответ приходил тут же — прямой, простой и в самую точку.

Восемь ей так и не исполнилось: ее жизнь унес несчастный случай. В это мгновение на ее прекрас­ном лице сияла улыбка. «Бьюсь об заклад, мистер Бог теперь возьмет меня на небеса», — сказала она. Бьюсь об заклад, что так оно и вышло.

Я знал Анну всего каких-нибудь три с половиной года. Кто-то претендует на то. что первым обогнул земной шар в одиночку, или высадился на поверхность Луны, или совершил еще какой-нибудь беспример­ный подвиг. Весь мир слышал об этих храбрецах. Обо мне не слышал никто, но и мне в веках досталась час­тица славы: я был знаком с Анной. Для меня это ста­ло величайшим приключением, которое вырвало меня из тисков повседневной жизни и в которое я погру­зился с головой. Я узнал ее так, как она хотела, чтобы ее узнали: прежде всего изнутри. «Мой ангел по боль­шей части внутри»; именно так я и научился видеть и воспринимать ее — моего первого ангела. С тех пор мне встретились еще два ангела, но это уже совсем другая история.

Меня зовут Финн. Ну, то есть это не совсем прав­да; мое настоящее имя особого значения не имеет, потому что все друзья взяли моду звать меня Фин­ном, да так оно и приклеилось. Если вы знаете ир­ландские легенды, то, наверное, помните, что Финн был очень большой; так вот, я тоже (Финн — в ирландской традиции герой, мудрец и прови­дец, отец героя и поэта Ойсина (Оссиана)). Росту во мне шесть футов два дюйма, а весу — шестнадцать сто­унов (Почти 1 м 90 см и сто с лишним килограммов.); я помешан на спорте, обожаю копченые кол­баски и изюм в шоколаде — только не вместе, ко­нечно; мать у меня ирландка, а отец из Уэльса. Любимое мое занятие — шататься в доках среди ночи, особенно если погода стоит туманная.

Анна вошла в мою жизнь именно в такую ночь. В ту пору мне было девятнадцать. Я бродил по ули­цам и переулкам с сумкой, набитой хот-догами; ним­бы влажного туманного сияния окружали фонари, из мглистой тени на миг проступали какие-то темные бесформенные фигуры и тут же растворялись вновь. Дальше по улице сияла теплым газовым светом вит­рина булочной, разгоняя ночную сырость. Под ок­ном на крышке люка сидела маленькая девочка. В те дни в ребенке, шатающемся по улицам среди ночи, не было ничего необычного. Мне и раньше случалось такое видеть, но на этот раз все было как-то по-дру­гому. Что именно было по-другому, я уже не помню, но сам факт сомнений не вызывал. Я примостился возле нее на люке, прислонившись спиной к стене магазина. Так мы просидели часа три. Сейчас, спу­стя тридцать лет, вспоминая эту ночь, я вполне мо­гу это допустить, но тогда я чуть копыта не отки­нул. Такие ноябрьские ночи, наверное, бывают в аду: у меня чуть кишки узлом не завязались от хо­лода.

Возможно, уже тогда ее ангельская природа взя­ла надо мною верх; я готов поверить, что с самого начала был околдован ею. Я сел рядом со словами: «А ну-ка, подвинься, Кроха». Она подвинулась, но не сказала ни слова.

- Хочешь хот-дог? — спросил я.

Она покачала головой и пробормотала:

Он же твой.

У меня их куча. Кроме того, я уже сыт. Она ничего не ответила. Я поставил свою торбу на крышку люка между нами. Света от витрины было мало, да и девочка пряталась в тени, так что я не мог как следует разглядеть ее. Правда, было ясно, что она грязна до крайности. Под мышкой у нее была зажата тряпичная кукла, а на коленях ле­жала облупившаяся коробка с красками. Минут тридцать мы просидели молча. Готов поклясться, что за все это время ее рука лишь один раз робко потянулась к котомке с хот-догами, но я не стал ни смотреть туда, ни комментировать это событие, что­бы не спугнуть ее. Даже сейчас я помню острое удо­вольствие, которое охватило меня при звуке лопа­ющейся от укуса маленьких зубок кожицы сосиски. Минуту или две спустя она взяла еще один, а по­том еще. Я полез в карман и вытащил пачку деше­вых сигарет.

— Не возражаешь, если я покурю, пока ты ешь. Кроха? — спросил я.

— Чего? — она почти испугалась.

— Можно я закурю, пока ты ешь?

Она повернулась, встала на колени на скамейке и заглянула мне в лицо.

— Почему ты спрашиваешь? — поинтересова­лась она.

— У моей мамаши пунктик на вежливости. И во­обще нехорошо пускать дым в нос леди, когда она ест, — честно ответил я.

Несколько секунд она таращилась на полсосис­ки, зажатой у нее в кулачке, а потом подняла на меня глаза и спросила:

— Почему? Я тебе понравилась?

Я кивнул.

— Тогда кури, — она подарила мне улыбку и засунула в рот остаток сосиски.

Я вытащил сигарету, прикурил и протянул ей спичку, чтобы она могла ее задуть. Она как следует дунула, и меня обдало брызгами сосиски. Этот ма­ленький инцидент произвел на нее такое впечатле­ние, что я почувствовал, будто бы меня ударили но­жом в живот. Раньше мне случалось видеть, как собаки съеживаются от страха и поджимают хвост, но я не ожидал подобного номера от ребенка. Взгляд, который она на меня бросила, привел меня в ужас: дитя искренне ожидало порки. Она стиснула зубы и ждала, что сейчас на нее обрушится удар.

Что отразилось у меня на лице, я не знаю, — то ли гнев и ярость, то ли потрясение и замешательство. Что бы это ни было, в ответ она издала душераздирающий, жалобный писк. Даже сейчас, спустя все эти годы, я не в силах описать этот звук — слова не идут мне на язык. Это чувство до сих пор живет у меня в сердце — тогда оно болезненно екнуло, и внутри меня что-то прорвалось. Я сжал кулак и что было силы грохнул им по тротуару — беспомощный жест перед лицом ее страха. Не тогда ли мне в голо­ву пришел тот образ — единственный, который под­ходил к ситуации и всегда вспоминается мне с тех пор? Жестокость насилия — и бесконечный ужас и растерянность Христа, распятого на кресте. Я ни за что не хотел бы вновь услышать тот кошмарный звук — писк насмерть перепуганного ребенка. Он ударил меня в самую душу, так что у меня дыхание перехватило.

Через пару секунд я рассмеялся. Думаю, есть предел горю и муке, которые способен вынести че­ловеческий рассудок. После этого он отказывает. Это со мной и случилось. Мой чердак рвануло ка­питально. О следующих нескольких минутах я по­чти ничего не помню — кроме того, что смеялся, и смеялся, и смеялся, а потом вдруг понял, что и она смеется вместе со мной. Не было больше съежив­шегося комочка страха — она смеялась. Встав ко­ленями на тротуар и наклонившись вперед так, что ее личико оказалось совсем близко к моему, она заливалась смехом. В последующие три года я час­то слышал ее смех — вовсе не похожий ни на се­ребряные колокольчики, ни на журчание ручейка; это было радостное курлыканье пятилетнего суще­ства, нечто среднее между щенячьим тявканьем, шумом мотоциклетного мотора и чавканьем вело­сипедного насоса.

Я положил руки ей на плечи и отодвинул от себя, чтобы как следует рассмотреть. Тогда-то передо мной и предстала Анна во всей своей красе — рот широко открыт, глаза вытаращены, будто у собаки, в восторге рвущейся вперед и натянувшей поводок. Каждая клеточка этого крошечного тела трепетала и пела; ножки и ручки, ушки и пальчики — все ее ма­ленькое существо содрогалось, словно мать-земля, готовящаяся дать жизнь вулкану. И, бог ты мой, что за вулкан получился из этого ребенка!

Там, возле булочной в доках, сырой ноябрьской ночью я был удостоен увидеть, как на свет появи­лось дитя. Когда волна смеха понемногу спала, а тельце все еще продолжало дрожать, словно скри­пичная струна, по которой прошелся смычок, она попыталась что-то сказать, но слова никак не вы­ходили. Наконец ей удалось выдавить: «Ты... ты... ты...»

Еще несколько отчаянных усилий, и я услышал: «Ты ведь любишь меня, правда?»

Даже если бы это не было правдой, даже если бы от этого зависело спасение моей жизни, я не смог бы сказать «нет»; правильно или неправильно, правда или ложь, но другого ответа у меня не было. И я ска­зал: «Да».

Она хихикнула и, уперев в меня пальчик, произ­несла: «Ты меня любишь», — а потом пустилась в какой-то первобытный пляс вокруг фонарного стол­ба, распевая: «Ты меня любишь. Ты меня любишь. Ты меня любишь».

Минут через пять она вернулась и снова села ря­дом со мной на крышку люка. «Тут попой сидеть и тепло, и приятно, да?» — сказала она.

Я согласился, что попа чувствует себя здесь от­лично.

Потом она вздохнула и добавила: «А пить я со­всем не хочу». Тогда мы встали и двинулись в паб, что был дальше по улице. Там я купил большую бутылку «Гиннесса». Она захотела «такую имбир­ную шипучку, у которой шарик в горлышке». По­этому мы зашли еще в ночную лавку, где она полу­чила целых две шипучки и еще несколько копченых колбасок.

«Теперь пойдем обратно и еще погреем наши попы», — радостно улыбнулась она мне. И мы по­шли назад и уселись на крышку люка — рядышком, большой и маленький.

Думаю, нам удалось выпить едва ли половину того, что у нас было, потому что шипучие напитки непременно надо хорошенько потрясти, а потом лю­боваться, как пенная струя бьет из бутылки в воз­дух. Несколько раз приняв имбирный душ и нагляд­но продемонстрировав мне, как можно пускать носом пузыри, она заявила: «А теперь давай ты».

Это было больше похоже на приказ, чем на просьбу. Я тряс свою бутылку весьма долго и усерд­но, потом убрал палец от горлышка, и нас обоих ока­тило искристой пеной «Гиннесса».

В течение следующего часа нас занимали в ос­новном смешки, и хот-доги, и имбирная шипучка, и изюм в шоколаде. Случайные прохожие шарахались от радостных воплей: «Ой, мистер, а он меня любит, правда-правда!» Она взлетала на крыльцо ближай­шего дома и звонко кричала мне: «Смотри! Я боль­ше тебя!»

Было уже где-то пол-одиннадцатого вечера. Она удобно устроилась у меня между колен и вела серь­езную беседу со своей куклой Мэгги, когда я сказал: «Ну ладно, Кроха, тебе давно уже пора быть в по­стели. Где ты живешь?»

Спокойным, ровным голосом, так, словно в ее словах не было ничего необычного, она сообщила: «Я нигде не живу. Я убежала из дома».

«А где же твои мама с папой?» — обескураженно спросил я.

С тем же успехом она могла поведать мне, что небо голубое, а трава зеленая. Ее слова были столь же просты и не допускали никаких возражений: «Моя мамочка — корова, а папочка — козел. И ни в какую гребаную полицайку я не пойду. Теперь я буду жить с тобой».

Это снова была не просьба, а, скорее, распоря­жение. Так что мне не оставалось ничего другого, кроме как смириться с фактом. «Хорошо, я согласен. Можешь пойти со мной, а дома мы посмотрим».

С этого момента и начались мои университеты. Я завел себе большую игрушку, причем отнюдь не плюшевую, а живую и настоящую, которая, как по­том выяснилось, вообще больше походила на бом­бу с ножками. Я возвращался домой, словно с яр­марки в Хэмпстеде, — слегка пьяный, с небольшим головокружением, как после пары дюжин кругов на карусели, и подозрением, что у меня, кажется, не все дома, потому что большая кукла, которую я выиграл в тире, вдруг ожила и теперь топает рядом со мной.

— Как тебя зовут, Кроха? — спросил я через некоторое время.

Анна. А тебя?

Финн. Откуда ты взялась?

На этот вопрос я ответа не получил; это был пер­вый и последний раз, когда она не ответила на за­данный вопрос, — причину я понял только потом. Она отчаянно боялась, что я отведу ее обратно.

И когда же ты убежала из дому?

Дня три назад, я думаю.

Мы пошли короткой дорогой, срезав через мост, а потом через железнодорожные пути. Я всегда так ходил, потому что наш дом располагался совсем ря­дом с железной дорогой и это было удобно. К тому же не приходилось заставлять маму вставать с по­стели, чтобы открыть мне парадную дверь.

Через черный ход мы вошли в буфетную, а от­туда в кухню. Я зажег газ и впервые увидел Анну при свете. Бог знает, что я ожидал увидеть, но толь­ко не то, что предстало моим глазам. Дело даже не в том, что она была сказочно грязной, а платье на несколько размеров превосходило нужный; дело было в имбирной шипучке, «Гиннессе» и красках. Она смахивала на маленького дикаря, в чисто де­коративных целях разукрасившего свое лицо, руки и одежду пятнами всех возможных цветов и оттен­ков. Она выглядела такой смешной и маленькой и так испуганно сжалась от моего неистового гогота, что мне пришлось немедленно схватить ее на руки и приподнять, чтобы она могла увидеть себя в боль­шом зеркале над каминной полкой. От ее веселого хихиканья я словно захлопнул дверь ноября и шаг­нул в теплый июнь. Надо сказать, я той ночью не особенно отличался от нее — меня тоже с головы до ног покрывала краска. «Достойная парочка», — как сказала потом мама.

Посреди нашего веселья из-за стены раздалось «тук-тук-тук». Это была мама. «Это ты? Ужин на плите. Не забудь выключить газ».

Вместо обычного: «Хорошо, мам, я быстро» — я распахнул дверь и крикнул: «Мам, спустись и по­смотри, что я принес».

Нужно сразу сказать, что моя мама никогда не суетилась и все принимала спокойно и с юмором: кота Босси, которого я притащил домой однажды ночью, собаку Патча, восемнадцатилетнюю Кэрол, которая прожила у нас два года, и Дэнни из Канады, заст­рявшего на целых три. Кто-то может коллекциони­ровать марки или картонные подставки для пивных кружек; мама собирала бродяг и беспризорников, кошек, собак, лягушек, людей и даже, по ее завере­ниям, целое племя «маленького народца» (Фэйри, или эльфы, в ирландской фольклорной традиции.). Случись ей той ночью встретить у себя на пороге льва, она отреагировала бы точно так же: «Бедная крошка!» Одного взгляда на Анну ей было достаточно.

— Бедная крошка! — возопила она. — Что они с тобой сделали?

И добавила, уже обращаясь ко мне:

— Ты как из помойки вылез. Иди умойся.

С этими словами мама бухнулась на колени и зак­лючила Анну в объятия.

Обниматься с мамой — все равно что заниматься классической борьбой с гориллой. Руки у нее тако­го же размера, как у некоторых людей ноги. Уни­кальное анатомическое строение моей мамочки до сих пор ставит меня в тупик, поскольку четырнадцатистоуновое сердце у нее заключено в двенадцатистоуновом теле. Мама всегда была настоящей леди, и, где бы она ни была сейчас, несомненно, ею остается.

Спустя несколько минут охов и ахов дело нача­ло принимать более-менее организованный оборот.

Мамуля вернулась в вертикальное положение и, ми­моходом бросив мне: «Сними с ребенка это мокрое барахло», распахнула кухонную дверь и завопила: «Стэн, Кэрол, а ну быстро сюда!» Стэн — это мой брат, младше меня на два года; Кэрол — одна из приходящих и уходящих бродяг и беспризорников.

Недра кухни неожиданно извергли ванну, на плиту взгромоздились чайники, откуда-то взялись полотенца и мыло; топку набили углем, а я занялся разматыванием того, что было намотано на ребен­ке. И вот она уже сидела, поджав ноги, на столе в своем первозданном виде. Стэн сказал: «Уроды!» Кэрол сказала: «Иисусе Христе!» А мама грозно сдвинула брови. Всполох ненависти на мгновение осветил кухню: все это маленькое тельце было сплошь покрыто синяками и ссадинами. Четверых взрослых затопила волна гнева; мы готовы были растерзать любого, кто оказался бы в этом пови­нен. Но Анна сидела на столе, будто маленькая ска­зочная фея, и улыбалась от уха до уха; похоже, в первый раз в жизни она была совершенно и безого­ворочно счастлива.

Но вот ванна и суп остались позади. Анна блис­тала в старой рубашке Стэна. Мы расселись вокруг кухонного стола, чтобы как-то обсудить ситуацию. Вопросов была куча, а ответов явно недоставало. Совместными усилиями мы пришли к выводу, что для одного дня проблем вполне достаточно; решения могли подождать до завтра. Мама принялась стирать Аннины одежки, а мы со Стэном занялись со­оружением постели на старом черном кожаном ди­ване в соседней комнате.

Я спал в гостиной, полной горшков с аспидистрами, с высоким комодом, заставленным стеклянными фигурками, с кроватью и кучей разнообразных без­делушек, от которых просто негде было повернуть­ся. Мою комнату отделяла от соседней огромная бай­ковая занавеска, висящая на деревянных кольцах, которые громко клацали, скользя взад и вперед по перекладине. Там, за занавеской, и стоял Аннин ди­ван. За окном раскачивался уличный фонарь, а так как занавески у меня были тюлевые, то комната все­гда была залита светом. Как я уже говорил, дом наш стоял как раз возле железной дороги, по которой день и ночь сновали поезда, но со временем мы к этому привыкли. Через девятнадцать лет непрерывной практики грохот и вой поездов уже превращаются в колыбельную.

Когда постель была готова, я вернулся в кухню. Фея восседала в плетеном кресле, по самый нос заку­танная в одеяла, и булькала горячим какао. Босси гнез­дился у нее на коленях, извиваясь, как Гудини в смирительной рубашке; Патч лежал у ног, и его хвост маятником стучал по полу. Шипение газовой лампы, огонь, горящий в камине, лужицы воды на полу — все это превратило нашу кухню в рождественский вер­теп. Старинный буфет, горшки и кастрюли, черная чугунная плита с начищенными медными конфорками, казалось, так и сверкали от счастья. Посреди все­го этого великолепия сидела маленькая принцесса, умытая и сияющая. У этого создания оказались са­мые прекрасные и роскошные медно-рыжие волосы, какие только можно себе вообразить, и вполне дос­тойная их физиономия. Это был вовсе не херувимчик, нарисованный на потолке в церкви, а настоящее улы­бающееся, хихикающее, ерзающее живое дитя. Ее личико сияло каким-то внутренним светом, а глазен­ки были похожи на два синих прожектора.

Сегодня я уже сказал «да» на ее вопрос «Ты менялюбишь?», потому что был не в силах сказать «нет».Теперь меня охватила безумная радость от того, чтоя не смог произнести это «нет», потому что на самомделе ответ был «Да! Да! Да!». Как можно было не любить это крохотное создание?

Ма что-то одобрительно промычала и добавила:

«А теперь всем лучше отправиться на боковую, а то завтра у нас будет бледный вид». Я взял Анну на руки и отнес на диван. Постель была уже разобрана, я уложил ее и хотел подоткнуть одеяло, но, как оказалось, это было неправильно.

— А молиться ты не будешь? — спросила она.— Ну... — я замялся. — Да, когда лягу в постель.

— Я хочу молиться сейчас, с тобой, — заявила она.

Мы опустились на колени рядышком, а дальше она говорила, а я слушал.

Я не раз бывал в церкви и слышал много разных молитв, но ни одна из них не походила на эту. Я не могу в точности вспомнить все, что она говорила, но первыми ее словами были: «Уважаемый мистер Бог, это Анна». Она разговаривала с мистером Богом так запросто, что по спине у меня пробежал холодок; мне вдруг показалось, что стоит оглянуться — и я уви­жу, как он стоит позади нас. Я помню ее слова: «Спа­сибо тебе за то, что позволил Финну любить меня», и поцелуй в щеку, но как добрался до постели — понятия не имею.

Я лежал в странной растерянности, пытаясь по­нять, что же именно так сильно зацепило меня. Поезда с грохотом и лязгом проносились мимо дома, вок­руг фонаря клубился ночной туман. Прошел целый час, если не два, ког да я услышал клацанье занавесочных колец и увидел в ногах кровати маленькую фигурку, озаренную светом, падающим из окна. Прошла минута, потом другая. Я уже думал, что она просто хотела убедиться, что все случившееся ей не присни­лось, но туг она робко подошла к моему изголовью.

— Привет, Кроха, — сказал я.

— Можно я к тебе? — шепотом спросила она и, не дожидаясь моего «Если хочешь», забралась под одеяло, зарылась лицом мне в шею и беззвучно расплакалась, так что мне тут же стало тепло и мок­ро. Что тут было говорить? Поэтому я просто об­нял ее. Я не думал, что смогу заснуть, но неожиданно заснул.

Меня разбудило приглушенное хихиканье. Анна хихикала у меня под боком, словно бесенок, а возле кровати стояла Кэрол, уже одетая и с чашкой чаю в руке. Разумеется, она тоже давилась от смеха. А ведь еще и двенадцати часов не прошло.