Глава 2. «Брошенные чемоданы»

Если французский нельзя выучить за неделю, то за такой период времени точно можно сойти с ума. Я категорически стала относиться к самой себе и собственному окружению. Потеряв смысл бороться за свои желания и цели, я поняла, что успела потерять и чувство стремления. Жизнь совершенно перемешала свои краски между собой без какой-либо цветовой гаммы. Когда утро начинается спокойно, вовсе не значит, что хорошее настроение сохранится хотя бы до обеда. Достаточно лишь часа — и предыдущий день заново повторится, лишь сменив дату на календаре. Я так больше не могу, и меня тошнит, что Генри этого не видит. За последние пару месяцев мы начали ругаться сильнее. Я стала возвращаться домой позже, чтобы не затевать ссору по ещё одной выпитой им с его друзьями бутылке. Он не понимает, что одержим алкоголем, и продолжает тонуть на дне собственного отчаяния. Все эти встречи, посиделки, вечеринки становились лишь жалким поводом, чтобы снова выпить. Самое страшное, что, даже если планы Генри отменялись и он мог остаться дома, он пил сам. Более того, каждый раз, когда он чувствует, что не может сдерживать себя перед своими эмоциями, он делает глоток крепкого напитка, потом ещё один, и ещё... Позже ему просто больше не удаётся остановиться, и Генри снова начинает себя уверять, что нажать на тормоз перед такого рода искушением для него ничего не стоит. В такие моменты я не могу найти слов, чтобы объяснить ему, как сильно он не прав. Я так наивно пыталась изменить это в нем, что теперь осознаю, что все было бесполезно. Чувства терпкого волнения и продолжительного беспокойства оказали побочный эффект: я совсем позабыла тот трепет, который испытывала к нему ещё так недавно. Мы лишь когда-то сделали что-то неправильно, а теперь пожинаем плоды собственных ошибок. Мне кажется, единственное, что нас до сих пор связывает, — это привычка, вечная привязанность. Если быть честной, то я сама уже не могу представить себя без этой суматохи по вечерам, пьянящих глаз того, кого я любила, бешеного сердечного ритма от боли и избытка чувств и просто без него. Иногда моё сердце подсказывает мне, что я до сих пор люблю его, но, возвращаясь домой к пьяному парню в ожидании очередной ссоры, мне приходит на ум, что ничего, кроме отвращения, к этому человеку у меня не осталось. Как только я понимаю, что самое время ставить точку, я ставлю запятую. Есть то, что сдерживает меня перед важным решением, — боязнь одиночества. Но наступает утро, и всё начинается заново. Мы познакомились ещё тогда, когда Генри перешёл в мою школу. В те годы они с родителями были вынуждены насовсем переехать из Нью Йорка. Нам тогда было по шестнадцать. Я сразу же влюбилась в него, потому что нашла в нём все то, что было во мне: цели, амбиции, грандиозные мечты. Внезапно появившееся притяжение к друг другу словно твердило о том, что это было, определённо, судьбоносное знакомство. У меня получалось ценить каждый момент, сохранять своё сердце открытым для новых чувств и эмоций. Генри был тем самым человеком, что помог мне поверить в себя и свои возможности, и оказался также тем, кто во мне это и уничтожил. Прошло уже больше трёх лет, а я до сих пор ссылаюсь на то время, как на вчерашний день. После того, как я сажусь в полупустой вагон электрички, я могу думать только о своём прошлом и проблесках настоящего. Заслушиваясь музыкой в наушниках, я уезжаю в неизвестную даль, чтобы ещё раз побыть наедине с собой. В такие моменты я не скрываю собственных слез, я привыкла испытывать душевную боль, что напоминает мне о существовании этого сплетения души, превратившегося в давно оставленный безвыходный лабиринт. Я здесь, я в нем, лишь навсегда заперта в собственной клетке, как ни стремясь из неё выбраться. Голос водителя на станции рядом с лесом напоминает об остановке. Я нехотя встаю и направляюсь к двери. Мне слышится из двери соседнего вагона, как неритмично и громоздко бьются колесики чемоданов незнакомых мне людей об железный пол. Позже выясняется, что выходящим из того вагона был один единственный человек. Это был Ричард. Удивление и неожиданность охватили меня, и мне хотелось разделить это со своим новым знакомым. Я сразу же узнала его и позвала, но тот не обернулся. Я взглянула ему вслед, пытаясь понять, остался ли ещё кто-то из пассажиров других опустевших вагонов: в позднее время по этому маршруту редко, кто едет куда-то далеко. Там их было несколько, но они не привлекали моего любопытного внимания. Свернув за угол станции, я направилась за мужчиной с грохочущими сумками. Несмотря на тяжесть, он шёл уверенно и быстро, ни разу не обернувшись назад. Я позвала ещё раз, следуя за ним, но меня не слышали. Тогда я смогла предположить на секунду, что обозналась. Как только я посмотрела на часы, я поняла, что быстро наступившие сумерки явно намекали мне на то, чтобы я уже искала поезд назад. След мужчины постепенно терялся, и я решила вернуться. — Джейкоб! Джейкоб! — послышался испуганный голос, что звал так громко и жалобно, словно произносящий эти слова человек был сильно опечален и взволнован. Будто он молил, чтобы его просьбы были услышаны. Я вся задрожала от страха и внезапности. Повернувшись снова в сторону знакомого мужчины, я могла лишь заметить упавшие на землю чемоданы, брошенные здесь совсем недавно. Темнота на улице ещё сильнее сгущалась, но я была как будто парализована убежать и забыть об этом. Голос стих, но позже снова возобновился с ещё большей силой: — Джейкоб! Не-ет! Мне помнится, как я бежала на крики пропитанного болью голоса. Под ногами уже незнакомая мне местность, вокруг практически темнота, которая насыщается лишь сильнее, когда я направляюсь в чащу глубже. Я в лесу, вокруг очень много деревьев, расположенных чересчур близко к друг другу, но я ещё могу бежать вдоль узкой протоптанной дорожки. Сложно что-либо разглядеть, но у меня начинает получаться успокаивать себя, когда я понимаю, что нахожусь совсем близко к источнику криков и зовов. Я бегу по следам того мужчины. Мне еле удаётся сокращать между нами расстояние. Как только он начинает замедляться, я пользуюсь возможностью отчетливо увидеть его, а позже понимаю, что не обозналась. В пару метрах от широкой поляны Ричард полностью остановился. Я тогда боялась подходить к нему ближе, разглядывала его с ног до головы и наблюдала, стараясь оставаться незамеченной. Мужчина упал на колени, лицом прислонившись к протоптанной земле. Эта поляна очень грязная: потушенные сломанные посередине сигареты, разбросанные угли, ветки, кучами раскиданные в разные стороны. Это место мне казалось пустым, но турист явно видел больше. — Джейкоб, — снова прошептал он, пытаясь успокоиться, — прости меня. С пустой забытой поляны я не сдвинулась с места. Мне было жутко смотреть на то, как опечаленный человек просит у земли нечто несбыточного. Он выглядит настолько серьёзным и обеспокоенным, что мне не хотелось бы разглядеть обмана его искренности. Пытаясь сохранять тишину, я сделала шаг назад, чтобы больше спрятаться в лиственной гуще. Однако это не сработало. Ветка, на которую я наступила, сломалась, тем самым дав резкий сильный треск в эхо тонкой тишины, и мужчина резко отстранился. Ему было, очевидно, неприятно понимать, что я наблюдала за каждым его шагом из-за собственного любопытства. Он смотрит прямо на меня, убрав с лица опухшие ладони. Его взгляд холодный и обезумевший, будто волк смотрит на потенциальную добычу. Это был совсем не тот взгляд, который я видела раньше. Я ступаю медленно и аккуратно назад, стараясь не издать нового громкого шума сухого леса, но это уже бессмысленно. Ричард уже овладел моим сознанием, желая доказать, как плохо подслушивать. Мне пришлось пожалеть, что я это сделала. Оцепенение не давало мне возможности понять, как вести себя дальше.