Шалость по заказу

· · • • • ✤ • • • · ·

Фред впихнул последний пакетик Обморочных орешков прямо в ладонь взмокшему от волнения второкурснику из Гриффиндора, взял с него три галлеона и щелкнул пальцами у него перед носом.

— Не забудь, съесть нужно после того, как войдешь в класс, а не до. Искусство требует жертв, но не настолько, чтобы тебя потащили в больничное крыло до звонка.

Малыш кивнул так, будто получил священное знание, сунул сверток куда-то за пазуху и рванул прочь, чуть не сбив с ног двух девочек с охапками свертков.

Я откинулся спиной на холодный камень стены, зажав между пальцами несколько монет. Металл был теплым от моих рук, от нервных детских ладоней. В кармане штанов что-то отчетливо и приятно звякнуло. Не густо, но хватит. Хватит на многое. На пару бутылок сливочного пива из Хогсмида, на новую партию дешевых ингридиентов для экспериментов, на подарки, которые мы, конечно же, купим в последний момент и будем прятать от мамы до самого утра.

— Пятьдесят семь галлеонов, — деловитый голос Фреда прозвучал прямо у моего уха. — И еще восемь у тебя в кулаке. Неплохо для двух часов между трансфигурацией и зельеварением.

Я разжал пальцы, пересчитал мелочь. Золото блеснуло в тусклом свете.

— Шестьдесят пять, — поправил я. — Минус стоимость ингредиентов.

— Минус наше драгоценное время, — парировал Фред, уже засовывая пустую коробку, где хранились все заготовленные запасы орешков на сегодня, в свой бесформенный рюкзак. Он был заляпан чем-то липким и подозрительно дымился с одного бока. — Которое мы могли бы потратить на что-то благородное. Например, на сон.

Я фыркнул. Сон. Смешно. Последний раз мы спали нормально, кажется, еще до того, как нашли эту чертову комнату с телефоном. Теперь сон был чем-то вроде мифа — приятным, но недостижимым, как наши обещания маме «вести себя прилично».

Коридор гудел. Кто-то нес гигантскую охапку омелы, с которой сыпались сухие ягоды. Две девочки из Когтеврана, красные от смеха, пытались на ходу завертывать что-то в блестящую бумагу, которая выскальзывала у них из пальцев и шуршала по полу. Откуда-то слева, из открытой двери класса, пахло имбирным печеньем и гарью — кто-то явно перестарался с заклинанием подогрева.

И тут я ее увидел.

Домовичка. Маленькая, сморщенная, в отглаженной до блеска наволочке с вышитым крестиком краем. На ее лысоватой, морщинистой макушке торчал жалкий, редкий пучок волос, перетянутый розовым, вылинявшим и явно подобранным где-то бантиком. Она волокла за собой огромную еловую ветку размером с нее саму, которая с противным звуком шуршала о каменный пол, оставляя дорожку из осыпанных иголок. Длинные уши дергались в такт ее бубнежу:

— ...а я домовик, понимаешь, домовик! Не фея рождественская, не северный олень! Щас еще колокольчик на шею повесят и заставят «Джингл белс» выть... Позор, да и только, позор...

Фред замер как вкопанный. Его довольная ухмылка сменилась выражением чистого, незамутненного вдохновения. Он повернулся ко мне, глаза горят.

— Ты слышал, Джорджи? — прошептал он с фальшивым сочувствием. — Натуральная рождественская эксплуатация. Угнетение расовых меньшинств прямо в стенах школы. Наш профессиональный долг...

— Наш долг — пройти мимо и не отсвечивать, борец за справедливость, — буркнул я, но беззлобно. Настроение было слишком хорошим, чтобы по-настоящему сопротивляться его бреду.

Я оттолкнулся от стены и направился по коридору, пока зависший на несколько секунд Фред вприпрыжку догонял меня.

— Ты вообще не уловил сути, Джордж, — заявил Фред через десять шагов.

Я вздохнул, чувствуя, как хорошее настроение начинает развеиваться.

— Слушай, вот делать мне нечего, как эльфам помогать. А если ты забыл, то из-за твоего длинного языка нам это когда-нибудь, да предстоит.

— А почему сразу я?! Мы вдвоем Трелони это предлагали! — Фред обиженно замахал руками. — И вообще, я не за то! Ты пессимист, Джордж. Ты видишь только плохое, — он ткнул пальцем в пустоту, где только что была домовичка, — а я вижу несчастную, униженную тварь в бантике, которую заставляют праздновать против ее воли, — и кто из нас тут пессимист, дорогой братик? — Вижу каждого, у кого от этой мишуры сводит скулы. Это же целый рынок, Джордж! Нетронутый, девственный! Золотая жила!

Он сделал шаг ко мне, его глаза сверкали не праздничными огоньками, а холодным, расчетливым блеском. Он развел руки, будто обнимая невидимую толпу страдальцев.

— Пока все продают уют и волшебство, мы будем продавать... цинизм. Легализованный сарказм. В красивой праздничной упаковке.

И понеслось. В его голове у этого гения и плейбоя (как он сам просит себя называть) прорвало плотину, и поток безумных, идеально отточенных идей хлынул наружу.

— Представь: «Бумага для подарков с предсказаниями неудач». Получаешь подарок — а там: «Надеюсь, тебя затопчут кентавры» или «Пусть в новом году тебя окружают такие же мрази, как и ты». Дешево, пафосно, обидно. Все купят!

Он схватил меня за плечо, его пальцы впивались через ткань рубашки.

— Гирлянда, мигающая в ритме похоронного марша. Для украшения общежития после проваленного семестра. Или комнаты, где тебя только что бросили. Тихое, элегантное напоминание, что жизнь — тлен.

Я попытался что-то сказать, но он уже принялся расхаживать передо мной короткими, нервными шагами, жестикулируя так, будто чертил схемы в воздухе.

— Или, ты только послушай, «Карамельные трости-усыплялки»! Для назойливых родственничков. С улыбкой предложил ее тетушке по маминой линии, что вечно ноет за артрит, — и через пять минут она мирно посапывает в углу. Безопасно, гуманно, практично!

— Фред...

— О-о-о, «Бенгальские огни для неудачников»! — перекричал он меня, его голос звенел под сводами. — Зажег, а они фейерверком выписывают над твоей головой «ТЫ — ЛУЗЕР» и гаснут. Идеально для новогодних вечеринок, на которые тебя никто не позвал! Или для «любимых» друзей, чтобы не забывали, кто они есть!

Он остановился, тяжело дыша. Щеки горели. Казалось, он вот-вот взлетит от переизбытка энергии.

— И, конечно, классика. «Взрывные снежки». С микро-зарядом, чтобы не покалечить, но гарантированно оставить фингал под глазом. Для тех, чей дух праздника крепче всех остальных чувств.

Я смотрел на него, и мой первоначальный скепсис начал таять. Не потому, что идеи были менее безумными, чем я предполагал. А потому, что в этой безумности была своя, абсолютно фредовская, гениальная и черная логика. Он видел изнанку всего этого блеска. И предлагал ее продавать.

— Ты хочешь нажиться на ненависти к Рождеству, — констатировал я, и в моем голосе не было осуждения. Было удивление.

— Не на ненависти! — поправил он с пафосом проповедника. — Я же не совсем мизантроп, я вон людям помогаю... Я бы сказал, на здоровой терапии. На способе пережить этот кошмар с достоинством и небольшой прибылью для нас. А чтобы не выглядеть полными социопатами...

Он подмигнул, и в этом жесте была вся его продажная, беспринципная натура.

— ...мы параллельно выпускаем линейку для любителей. Фейковые омелы — повесил где-нибудь под лестницей, заводишь туда девчонку посимпатичнее, и «ой, как не ловко, но магия рождества, что ж поделать». Но можно и просто для красоты. Или для провокации. Смотря как преподнести. — Он пожал плечами. — Или же «Леденцы «Морозный узор», чем тебе не вариант? Съел конфету, дунул на окно, а по нему расползлись живые узоры. И вкусно, и глаз порадовал, и никому не мешаешь. Главное — написать, чтобы не совмещали с поцелуями под Фейковой омелой. Я, конечно, уже продумал примерный рецепт, но кто знает, что в такой ситуации случится... А вот еще «Спрей для моментальной уборки «Мамина гордость», — он понизил голос до конспиративного шепота. — Пшикнул в комнату, которая три месяца была полигоном для опытов, и она сияет, пахнет лимоном. Для тех, кого ждет мама с инспекцией. Или Филч.

Он выдохнул и облокотился о стену, довольный, как кот.

— Две целевые аудитории. Два потока доходов. Полный охват праздничного спектра эмоций — от брезгливой тоски до истеричной радости. Мы становимся... агентством... полного цикла.

Я молчал. Пока он нес эту ахинею, я не мог не заметить, как все вокруг... притихло. Не буквально, конечно. Шум остался. Но для меня он будто отодвинулся на второй план.

Я смотрел на гирлянды из падуба и омелы, прилепленные к стенам каким-то липким заклинанием. Они кривые. Одна вообще висела вверх ногами. На потолке плыла пара зачарованных снежинок — бледных, синеватых, медленно растворяющихся в воздухе, оставляя за собой легкую морозную дымку. За высоким стрельчатым окном в конце коридора — настоящий снег. Плотный, тяжелый, валил хлопьями, которые прилипали к стеклу.

И вот кто-то распахивает боковую дверь, ведущую во двор. Врывается порыв воздуха — не просто холодный, а морозный, с запахом хвои, мокрого камня и этой особой зимней остроты. Он бьет по лицу, заставляет вздрогнуть. Контраст с теплым, пряным, немного затхлым воздухом замка — оглушительный. На каменный пол ложатся мокрые следы от ботинок того, кто вошел. Снег на подошвах тает почти мгновенно, превращаясь в грязноватые лужицы.

Я перевел взгляд с тающих следов на его лицо. На его взъерошенные волосы, на которые осела снежинка из-под потолка. На его щеки, раскрасневшиеся от азарта. И, глядя в его горящие глаза, я с абсолютной ясностью осознал: он не шутит. Ни капли. Это не его очередное бестолковое гониво. Он уже все продумал. Осталось только воплотить. И Мерлин его побери, это сработает.

— И где, — спросил я наконец, — мы возьмем ингредиенты для «усыплялок»? И кто будет покупать для себя «лузерные» бенгальские огни?

Уголок рта Фреда дрогнул в самой что ни на есть мерзкой, торжествующей ухмылке.

— Дорогой брат, раз ты задаешь практические вопросы — значит, проект уже запущен. Остались мелочи.

Неожиданно для себя я понял странную вещь. Я не злился. Не раздражался. Даже не уставал от его бреда.

Я был... доволен. Этими шестьюдесятью пятью галлеонами в кармане. Этим предпраздничным хаосом. Этим морозом за окном. Даже маниакальному взгляду Фреда я был искренне рад.

Мне больше не хотелось отмахиваться от всего этого. Кто-то покупал наши товары, кто-то звонил на тот чертов телефон, кто-то — даже благодарил. И вместо привычного внутреннего «посмотрим, сколько это продержится» появилось другое ощущение — все происходящее уже не нужно оправдывать. Оно просто работало. И, к моему собственному удивлению, этого оказалось достаточно.

Фред расслабленно потянулся и поправил рюкзак на плече.

— Тогда пошли. Надо успеть до зельеварения раздобыть где-нибудь мятного масла для «Морозных узоров». Или, может, перцового...

Он замолчал сам, без моей помощи, успев сделать несколько шагов по коридору. Я видел, как у него в голове щелкают шестеренки.

Мятное масло не растет на подоконниках, перцовое не валяется по углам, а лавка в Хогсмиде нам сейчас светит примерно так же, как личная аудиенция у министра. Все нормальные варианты отпадали один за другим, и оставался только один — самый херовый и, по совместительству, самый рабочий.

Подсобка Снейпа.

Именно его личная святая святых, где зелья стояли по алфавиту, ингредиенты были разложены по степени редкости, а воздух, казалось, пропитался ядом и угрозами отчисления. Единственное место во всем замке, где можно было найти все сразу. И единственное, куда нормальный человек не полез бы добровольно.

Я скосил на Фреда взгляд.

— Мы же сейчас думаем об одном и том же? — спросил я.

— Если ты про кражу у самого злобного человека в Хогвартсе, — он широко ухмыльнулся, — то да. Абсолютно об одном и том же.

— Нас убьют, — констатировал я.

— Возможно, — легко согласился он. — Но ингредиенты будут качественные.

Он толкнул меня локтем в бок, уже разворачиваясь, и мы свернули в боковой коридор, ведущий к лестнице на нижние этажи. Шум праздничной суеты остался позади, сменившись гулким эхом наших шагов по холодному камню. Воздух здесь был проще, без пряных запахов — только сырость, пыль и тот вездесущий запах магии, который въелся в стены Хогвартса на века.

Мы не дошли до арки, за которой начиналась винтовая лестница на нижние этажи, метра два, когда из короткого тупика справа — там, где была дверь в пыльную кладовку для ведер и швабр, — донесся не громкий, но отчетливый сдавленный всхлип.

Фред замер на полшага впереди меня. Расслабленность с него слетела мгновенно. Плечи напряглись и приподнялись, спина выпрямилась. Челюсть у него дернулась, губы сжались в тонкую линию. Рука на ремне рюкзака стиснулась так, что побелели костяшки.

Я задержал дыхание и прислушался. Всхлип повторился — короткий, захлебывающийся. За ним сразу же потянулось чужое дыхание: тяжелое, самодовольное, с хрипотцой. И голос. Тихий, растянутый, до отвратительного знакомый. Пьюси. Даже если бы он говорил на португальском, я бы без сомнений узнал этот голос. Мерлином клянусь, если моя интуиция меня не подводит, то, что бы он там ни делал, я его рожу размажу по каменной кладке. Слов разобрать я не смог, но интонация была та самая — сладкая, ядовитая, как сироп с мышьяком. В животе скрутилось.

Я бросил быстрый взгляд на Фреда. Он, судя по поплывшим в омерзительной гримасе губам, тоже догадался. Но привычное хищное любопытство в глазах Фреда быстро сменилось чем-то жестким и холодным. Веселья там больше не было. Только расчет и злость. За все семнадцать лет я видел Фреда таким лишь пару-тройку раз.

Он едва заметно кивнул в сторону тупика. Я ответил ему тем же. Мы прижались к холодной каменной стене, почти вжавшись в нее плечами, и двинулись вперед. Он шел первым — медленно, аккуратно, ставя ноги так, чтобы не издать ни одного звука. Я держался на шаг позади, чувствуя, как напряжение собирается в теле плотным комком. Шутки кончились. Теперь оставалось только увидеть, насколько глубоко эти ублюдки решили залезть.

Мы подошли к самому краю арки. Отсюда был виден весь тупик, упирающийся в массивную дубовую дверь кладовки. И картина, которая открылась, вышибла из меня любые остатки мыслей о подсобке Снейпа.

Два пуффендуйца. Совсем мелкие, первокурсники. Судя по лицам — те самые, что минут сорок назад восторженно топтались у нас под локтями, пересчитывая монеты и хихикая, будто купили билеты на чемпионат мира по квиддичу.

Один — пухлый, круглый, как надутый мяч. Мантия на нем сидела в облипку, а рукава были слишком длинные и почти закрывали ладони. Черно-желтый шарф сполз с шеи и волочился по полу. В прошлый раз, как я его видел, его щеки были розовые, будто он все время либо бежал, либо ел, либо делал и то, и другое одновременно. Сейчас от них не осталось ничего — лицо было серым, почти прозрачным, губы мелко дрожали, а подбородок ходил ходуном, будто он вот-вот разрыдается, но изо всех сил держится, потому что «мальчики не плачут» и вообще «старшекурсники же смотрят».

Второй — его полная противоположность. Тощий, длинный, с коленями, которые, казалось, вот-вот проткнут брючины. Уши торчали в стороны как локаторы. Он вжался спиной в каменную стену, плечи подняты, руки прижаты к груди, пальцы судорожно сжимают ремень сумки. Глаза — огромные, стеклянные, налитые слезами. Он моргал слишком часто, отчаянно, стараясь не дать им пролиться, и от этого выглядел еще более жалко.

И между ними — Уоррингтон и Пьюси.

Уоррингтон стоял к нам спиной, перекрывая выход из тупика целиком. Огромный, тяжелый, в рубашке навыпуск, которая трещала на плечах. Он действовал медленно, буднично, будто делал что-то совершенно нормальное и привычное. Одной рукой держал сумку пухлого пуффендуйца, второй — с толстыми пальцами и грязью под ногтями — методично вытряхивал содержимое.

— О, — раздался его сиплый, глухой голос. Он вытащил Визжащую йо-йо. Маленькая деревянная штуковина жалко повисла на нитке. — Что это? Погремушка?

Он дернул за нитку. Йо-йо завизжала — тонко, пронзительно, как резаный поросенок. Уоррингтон фыркнул, сжал игрушку в кулаке. Дерево хрустнуло. Визг оборвался. Он швырнул обломки под ноги пуффендуйцу.

Пьюси стоял чуть левее, прислонившись плечом к стене. Он не рылся в сумках. Он просто наблюдал. Его руки были скрещены на груди, длинные бледные пальцы постукивали по собственному локтю. На его лице играла ленивая, скучающая усмешка. А глаза скользили по пуффендуйцам как по интересным, но мерзким насекомым.

— Блевательные батончики, — прочитал Уоррингтон, вытаскивая знакомую нам упаковку. Он повертел ее в пальцах. — Оранжевая половина — рвота. Красная — противорвота. Гениально, блять. Для каких дебилов это придумано? И какие дебилы за это деньги отдают?

Пьюси, не меняя позы, тихо фыркнул.

— Заставь его съесть оранжевую, — сказал он своим тонким, ровным голосом.

Уоррингтон повернул свою башку к тощему пуффендуйцу. Тот замотал головой, забился в стену.

— Н-нет... пожалуйста...

Уоррингтон не стал ни объяснять, ни торговаться. Он просто сделал шаг вперед. Его ладонь вцепилась в волосы тощего пуффендуйца, пальцы утонули в светлых прядях, и он дернул его голову назад так резко, что у мальчишки щелкнули зубы. Второй рукой Уоррингтон без суеты сунул ему в рот оранжевую половину батончика, заталкивая, как пробку в бутылку.

— Жуй, — скомандовал он коротко, даже не повышая голоса.

Мальчик захрипел. Глаза моментально стали огромными, вылезли из орбит, в них плескался чистый, животный ужас. Он дернулся, попытался отвести голову, выплюнуть, но Уоррингтон тут же прижал ему рот ладонью.

— Я сказал, жуй, сопляк.

Раздалось влажное чавканье. Пуффендуец сделал несколько жалких, рефлекторных жевательных движений, давясь и всхлипывая одновременно. Слезы хлынули по щекам, оставляя мокрые дорожки. Уоррингтон наконец отпустил его, потеряв интерес. Мальчик тут же согнулся пополам, судорожно сглотнул и схватился за живот. Его лицо пошло пятнами, из белого стало болезненно зеленым.

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть. Вот ублюдок.

Пьюси все это время не вмешивался. Он стоял сбоку, лениво наблюдая, и его усмешка стала шире, чуть живее. Взгляд — цепкий, оценивающий. Ему было интересно. Не весело — именно интересно.

Уоррингтон тем временем пнул ногой вторую, красную половину батончика. Она отлетела к стене. Он наступил на нее тяжелым ботинком и раздавил с хлюпающим звуком. Липкая красная масса расползлась по камню.

— Ну вот, — сипло сказал он, будто подводя итог. — Теперь и остановить нечем. Запомнишь, как отбросов спонсировать. Хотя, может, ты и сам такой же, а?

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться. Не от веселья, от злости. Сволочь. Неужели им в тот раз было мало?

Он снова полез в сумку, уже у пухлого пуффендуйца. Вытащил тюбик пасты для удаления ушибов, повертел в пальцах, прочитал название. Хмыкнул. И, не глядя ни на кого, сунул его в карман штанов.

— Это мне пригодится, — буркнул он, и в голосе мелькнуло что-то довольное, почти интимное.

Ну да. Жаль такой вещи пропадать. Она ему стопроцентно пригодится, и довольно скоро.

Он уже поворачивался ко второму мальчишке, его огромная рука тянулась к вороту мантии, когда...

Пьюси медленно отлип от стены. Перевел взгляд с дрожащих, сжавшихся детей — прямо на нас.

Он не дернулся. Не удивился. Лицо не изменилось ни на йоту. Он просто смотрел на нас в полумраке поворота. И его бледные губы растянулись в улыбке — открыв ровные, слишком белые зубы. Я ему сейчас их повыбиваю! Очевидно, заметив мое недовольство (а я пиздец как недоволен), он слегка приподнял бровь, глядя прямо на меня, и медленно, демонстративно облизнул губу.

— Ну, посмотри, Кассиус, — его голос прозвучал сладко, как мед. — Кажется, к нам присоединились сами поставщики. Пришли взять отзыв на товар?

Уоррингтон обернулся. Он поворачивался медленно, всем своим массивным телом, будто танк на гусеницах. Свинячьи глазки на тупом плоском лице сузились, превратившись в две жирные щелочки.

— Уизли, — прохрипел он. Звук вышел из его горла как скрип ржавой двери. — Вылезли защищать своих покупателей? Трогательно. Бизнес идет?

Фред шагнул вперед. Спина выпрямилась, плечи разошлись, он стал как будто больше и выше, весь собранный. Я пошел следом почти сразу, встал чуть позади и левее, так чтобы держать в поле зрения и их, и пуффендуйцев. В животе неприятно стянуло, руки сами напряглись, готовые вцепиться.

Но голос Фреда, когда он заговорил, остался легким, почти веселым:

— Бизнес процветает, Кассиус, спасибо, что интересуешься. А ты, как вижу, тоже сложа руки не сидишь. «Отжим и унижение для самых маленьких». Оригинально. Хотя, признай, клиентура у тебя под стать — будь бы кто-то постарше, сам бы ты не справился.

Пьюси тихо засмеялся — сухим, коротким звуком, похожим на треск ветки.

— Каковы идиоты, скажи? — он обращался к Уоррингтону, но смотрел на нас. Его глаза скользнули по моему лицу, потом по Фреду. — Они разводят этих... малышей. Продают им дерьмо в цветной обертке и воображают себя гениями предпринимательства. Это даже не смешно. Это жалко.

Мой кулак сжался так, что ногти впились в ладонь. В груди поднималась знакомая волна — горячая и слепая.

— Жалко? — Фред сделал шаг вперед. — По-моему, жалко — это когда двое здоровых лбов, которым место на драконьей ферме грузчиками навоза, тратят время на запугивание детей. Примитивно, Пьюси. Даже для тебя. Ты же любишь изящные пакости. А это... — он мотнул головой в сторону раздавленного батончика, — ...просто животное поведение.

Уоррингтон сглотнул, и его кадык медленно прокатился по толстой шее. Он медленно, очень медленно начал двигаться в нашу сторону. Каждый его шаг отдавался глухим стуком в тишине коридора. Его тень на стене росла, накрывая пуффендуйцев.

Пьюси не двинулся с места. Он наблюдал. Как зритель в первом ряду. Подстрекатель хуев.

— Ты много говоришь, Уизли, — наконец произнес Уоррингтон. Он остановился в паре метров от Фреда. От него пахло потом. Как и всегда. — Все время говоришь и говоришь. Может, пора тебя заткнуть?

Последние слова он сказал тихо, почти шепотом.

Взгляд метнулся к Пьюси — тот все так же стоял, внимательно рассматривая происходящее, но его правая рука теперь лежала поверх кармана брюк.

— Меня заткнуть? — Фред не отступил ни на сантиметр. Его голос потерял всю наигранную легкость и стал низким, колючим. — А может, тебе пора перестать вести себя как последняя мразь? Или в твоем словарном запасе только «отнять» и «ударить»? Бедняга. Даже для такого тупорыло выродка, как ты, скудновато.

Он сделал еще полшага вперед. Теперь их разделял метр, не больше. Фред смотрел Уоррингтону прямо в глаза.

— Или вот что, Маркус, — продолжил он, и в его тоне появились ядовитые нотки, — может, ты просто завидуешь? Что у нас есть мозги, чтобы делать что-то свое. А у тебя есть только кулаки и разрешение папочки безнаказанно гадить везде, куда приползешь. Как думаешь, если бы твой отец был простым маглом-водопроводчиком, кем бы ты был? Дворником? Или ты бы еще в школе попал в тюрьму?

— Хватит, — раздался голос Эдриана, но было слишком поздно.

Кулак размером с грейпфрут понесся к лицу Фреда с ужасающей, неудержимой силой.

Фред дернулся в сторону, но коридор узкий, и он успел только чуть отклониться. Кулак Уоррингтона скользнул по его щеке, но основной удар пришелся по носу.

Раздался отвратительный, сочный хруст. Фред захрипел, отлетел назад и ударился спиной о стену. Из его носа хлынула кровь — ярко-алая струя, залившая ему рот и подбородок за секунды. Он скользнул по стене вниз, на пол, но не упал — уперся руками в камень, голова безвольно упала на грудь. Потом медленно, с усилием он поднял ее. Его глаза, залитые слезами от шока и боли, нашли Уоррингтона. В них не было страха. Была чистая, неразбавленная ненависть. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его рта выплеснулась кровь, смешанная со слюной.

— Фред! — Имя вырвалось само. Шок обжег на секунду — и тут же сгорел, оставив после себя только ярость. Я не кинулся к брату. Я пошел вперед. Прямо. На Уоррингтона. Все внутри стянулось в тугой узел, мысли исчезли, осталось только это огромное тупое тело передо мной. Его рожа. Его нос. И простое, кристально ясное желание — разбить его к чертовой матери.

Уоррингтон только начал поворачивать ко мне свою башку, его взгляд все еще скользил по Фреду, корчащемуся у стены. Я рванул с места, вложив в рывок всю ярость, что клокотала у меня внутри. Кассиус, увлеченный моментом, заметил меня слишком поздно. Он только начал поворачивать ко мне свою башку, когда мой кулак уже летел в него. Не тому брату он решил нос переломать.

Удар пришелся точно в скулу, чуть ниже глаза. В моих костяшках что-то хрустнуло, пронзительная боль ударила в запястье. Его голова дернулась назад так резко, что хрустнула шея. На его равнодушном лице впервые вспыхнуло чистое недоумение. Он захрипел, как перекрытая труба, и рухнул на пол.

Мозг отключен. Тело работает. Я навалился на него сверху, коленом вмявшись ему в солнечное сплетение, выбивая хриплый выдох. Второй удар обрушился на переносицу с тонким, звонким хрустом. Из его ноздрей фонтаном ударила алая струя, брызгая мне на рубашку, на лицо. Третий удар — в ту же скулу.

— Сучий ты сын! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

Уоррингтон уже начинал сдавать подо мной, когда что-то резко вцепилось мне в плечо и ворот рубашки. Пьюси. Он не ударил — просто стащил меня с Уоррингтона и толкнул в сторону, освобождая тому пространство. Я устоял на ногах, лишь качнулся, но злость только вспыхнула сильнее. Я тут же рванул обратно, даже не глядя, кто передо мной.

Он поднимался. Медленно, как зомби. Его лицо — не лицо, а кровавое месиво. Один глаз уже заплыл, превратившись в узкую воспаленную щель. Второй — полон такой первобытной ненависти, что на миг стало страшно.

И в этот момент Пьюси просто выставил ногу мне под шаг. Я не успел среагировать, нога ушла в пустоту, и мир резко накренился вниз.

Я упал лицом вниз. Камень встретил меня жестоким поцелуем: сначала — удар плечом, потом — ключицей, и наконец — губой. Боль, острая и яркая, взорвалась во рту вкусом теплой меди и соли. Я почувствовал, как кожа порвалась, как что-то хрустнуло внутри. Зуб? Я провел языком сначала по верхней, а затем и нижней челюсти. Нет, пока нет. Но близко. Откашлявшись, попытался подняться, но предательская боль в ребрах от совершенно немягкой посадки не дала мне этого сделать.

Надо мной навис Уоррингтон. Пыхча хриплыми, мокрыми всхлипами. В его единственном видящем глазу уже не было ярости. Там удовлетворение. Его ботинок завис над моей кистью, прижатой к полу.

В этот миг из коридора накатили голоса. Непринужденные, смеющиеся. Совсем близко.

Пьюси среагировал первым. Его лицо слегка дрогнуло. Глаза сузились, делая молниеносную калькуляцию: испуганные и блюющие дети, два избитых Уизли, один окровавленный Уоррингтон, свидетели. Риск превышает удовольствие.

Он делает шаг вперед — не ко мне, а к Уоррингтону. Его длинные бледные пальцы впились Кассиусу в рукав выше локтя.

— Кассиус, кончай. Идут.

Уоррингтон дернулся, пытаясь вырваться, его взгляд все еще был прикован ко мне с немым обещанием добить.

— Я сказал — кончай! — голос Пьюси не повышался. Он заострился. Он дернул Уоррингтона за рукав так сильно, что того качнуло в сторону, срывая с места. Он потащил его за собой, вглубь коридора, прочь от света и звуков. Уоррингтон, мыча что-то нечленораздельное, спотыкаясь, почти покорно поплелся за ним, бросив через плечо последний взгляд.

Я поднялся на колени, вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы. Она пульсировала дикой болью. Фред тоже медленно, с тихим стоном выровнялся. Кровь с носа все еще текла ручьем, заливая ему рот, подбородок, капая на рубашку. Он попытался дышать ртом, издавая хриплые, клокочущие звуки.

Голоса, занятые чем-то своим безумно важным, спустились лестницей вниз в метре от тупика, не обратив ни малейшего внимания на нас.

Фред, опираясь о стену спиной и руками о пол, повернул лицо в сторону, где скрылись слизеринцы. Он сделал глубокий хлюпающий вдох через рот и крикнул. Крик получился сдавленным, искаженным, но от этого он звучал еще страшнее.

— Трусливые... твари! — вырвалось у него, и капли крови полетели изо рта. — Я... я вас... сожгу! Слышишь, Уоррингтон?! Я тебя... живьем... сожгу! А перед этим... петард в очко напхаю!

Я поднялся на ноги, шатаясь, и подошел к нему. Каждый шаг отдавался болью в ребрах, в голове гудело.

— Как ты? — хрипло спросил я, опускаясь на корточки рядом. Голос звучал чужим, приглушенный опухшей губой.

Фред медленно перевел на меня взгляд. Один его глаз уже начал заплывать, переносица отекла, превратившись в синюшную подушку.

— Головой... приложился знатно, — выдавил он. — Но, кажись, не треснуло. Трясет немного. А нос... — Он попытался пошевелить носом и скривился от резкой боли, от чего, судя по виду, стало только больнее. — ...нос, блять, не на месте.

В этот момент из угла тупика донесся новый звук — рвотный, мучительный спазм, за которым последовал тихий, жалобный стон. Пухлый пуффендуец, бледный как смерть, поддерживал своего тощего друга, который, согнувшись пополам, извергал на каменный пол оранжевую жижу от съеденного батончика. Звук был противный, мокрый, полный настоящих страданий.

Фред и я переглянулись. Без слов. Я кивнул, помогая ему подняться. Он оперся о стену, пошатнулся, но устоял. Его рука нащупала на полу свой рюкзак, слетевший во время драки, и он, ковыляя, двинулся к детям, волоча сумку за собой. Я пошел следом.

Фред, морщась от боли, порылся в рюкзаке и вытащил последний Блевательный батончик. Он отломил красную половину — противорвотную — и протянул ее тощему пуффендуйцу, который трясся мелкой дрожью.

— Жуй. Медленно. Поможет.

Мальчик с благодарностью, граничащей с обожанием, взял кусочек и сунул в рот. Его дружок, пухляш, смотрел на нас широкими, полными слез глазами.

Я, сообразив, вытащил свою палочку (и чего я только не сделал этого раньше?!). Рука дрожала. Я сделал глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться сквозь боль и ярость в голове.

— Эпискеи.

Слабая голубоватая струйка вырвалась из кончика палочки и ударила Фреду в лицо. Он зажмурился и вздрогнул. Хруст раздался снова — тихий, но отчетливый, — и его нос, сломанный и искривленный, сам собой встал на место. Кровотечение из ноздрей прекратилось почти мгновенно, превратившись в запекшуюся корочку. Но опухлость на переносице и под глазом никуда не делась — огромная, сине-багровая, делающая его лицо чужым и грубым.

— Ловко, — пробормотал Фред, осторожно касаясь пальцами носа. Его голос уже звучал почти нормально, хоть и гнусаво. — Теперь хотя бы дышать могу. Немного. Но как же больно!

Он снова полез в рюкзак, достал тюбик пасты для удаления ушибов — точно такую же, какую Уоррингтон стащил у мальчишек. Открутил крышку, выдавил себе на палец порцию густой, желтой, дурно пахнущей мази и начал втирать ее в опухшую переносицу. Пахло она как дешевая зубная паста, смешанная с полынью и землей. Впрочем, примерно этим и была. Потом он протянул тюбик мне.

— На, свою рожу тоже помажь. А то страшнее меня выглядишь.

Я взял тюбик. Мазь на губу легла ледяным, обжигающим слоем. Боль на секунду стала невыносимой, а потом начала отступать, сменившись странным онемением и горьким травяным привкусом на языке. Я выплюнул скопившуюся во рту кровь.

Фред, рассматривая меня своим одним полноценно зрячим глазом, вдруг хрипло рассмеялся. Звук был сиплым, болезненным, но настоящим.

— Неплохо ты так приложился... Да и заехал ты ему отменно. Не ожидал, что ты так можешь.

Пухлый пуффендуец, все еще державший своего друга, вдруг прошептал, глядя на меня с каким-то благоговейным ужасом:

— Вы... вы ему лицо разбили. Уоррингтону. Я видел. Он весь в крови был.

Я пожал плечами, и это движение снова отозвалось болью в боку.

— Не зря я бладжеры шесть лет гоняю, — буркнул я, и сам удивился, что в голосе нет ни хвастовства, ни шутки. — А он, оказывается, не такой уж несокрушимый, этот кабан.

Фред, закончив втирать пасту, закрыл тюбик и сунул его обратно в рюкзак. Он посмотрел на мальчишек. Его взгляд был серьезным, почти отцовским.

— Слушайте сюда, — сказал он тихо, но так, что они оба мгновенно замолчали, уставившись на него. — Сегодня тут ничего не было. Поняли? Ни драк, ни слизеринцев, ни... этого всего. — Он мотнул головой в сторону лужицы блевотины и раздавленного батончика. — Вы просто гуляли по школе. И все. И про Пьюси с Уоррингтоном — тоже ничего не знаете. Никогда о них не слышали.

Он помолчал, давая словам впитаться.

— И не надо думать, что все слизеринцы такие. Есть и нормальные. Просто... вам с этими лучше не пересекаться. И точка.

Потом он снова полез в рюкзак, выудил оттуда две новые Визжащие йо-йо — видимо, последний неприкосновенный запас — и сунул по одной в руки каждому мальчишке.

— На. Чтобы день совсем уж паршивым не был. Только давайте без истерик. Идите. И смотрите в оба.

Пуффендуйцы взяли игрушки, сжав их в ладонях так, будто это были священные реликвии. Они что-то пробормотали, что звучало как «спасибо» и «простите» одновременно, развернулись и почти побежали вон из тупика, оглядываясь через плечо.

Мы с Фредом смотрели им вслед, пока их черно-желтые мантии не скрылись за поворотом.

— Ну что, — сказал я, глядя на следы драки: на блевотину, размазанный батончик, пятна крови, — пора приниматься за уборку. Пока Филч нас на британский флаг не порвал.

Фред, опершись о стену, скривился. Его опухшее лицо выражало крайнюю степень нежелания что-либо делать.

— А может, само рассосется? — пробормотал он надеющимся тоном. — Или пусть домовики убирают. Это же их работа.

— Их работа — не отмывать нашу кровь и блевотину слизеринских жертв, — огрызнулся я, но без злости. Усталость накрывала с головой. — Поможешь? Или будешь как калека стоять?

Он вздохнул, плюнул на пол — слюна была розовой от запекшейся крови — и неуверенно оттолкнулся от стены.

— Ладно, помогу. Только...— Он вдруг замолчал, и его зрячий глаз уставился на меня с внезапным недоумением. — Слушай, а куда мы, собственно, шли? До всего этого... веселья.

· · • • • ✤ • • • · ·

Мы не пошли ни на зельеварение, ни на что-либо еще. Идти с разбитыми лицами на урок Снейпа было равносильно особо изощренному самоубийству. Мы пошли в Бюро. И по пути Фред умудрился содрать со стены пару хиленьких, потрепанных гирлянд из сушеных ягод и позолоченных шишек. «Для атмосферы», — хрипел он, наматывая их на шею как удавку. Выглядело это так жалко, что я даже не стал комментировать.

В коморке по-прежнему пахло пылью, старым деревом и теперь еще едва уловимым горьковатым запахом нашей мази. Фред швырнул гирлянды на стол, где они и остались лежать мертвым, печальным кольцом. Мы со стоном упали на стулья. Телефон молчал минуту, две, десять. Мы, так-то, тоже.

Раздался звонок.

Я снял трубку, даже не глядя в сторону раздражительного звука. Рука болела, губа пульсировала под слоем желтой дряни.

— Бюро. Говорите.

— Э-э-э... — в трубке послышался робкий, знакомый голос. — Алло? Это... Специальное Бюро?

— Да, — ответил я, закрывая глаза. Сил на церемонии не было. — Вы по адресу.

— Это я... Невилл. Невилл Лонгботтом. — Голос дрожал, словно он звонил из эпицентра урагана. — У меня... проблема с растением. С подарком от бабушки.

Я услышал, как Фред рядом тихо фыркнул. Он развалился на стуле, запрокинув голову, и смотрел в потолок, считая минуты до того, как паста подействует полностью.

— Слушаю, — выдавил я, чувствуя, как начинает болеть голова.

— Оно... оно должно цвести к Рождеству! Белыми пушистыми цветами! А оно... — Невилл сделал паузу, и в ней слышалось отчаяние. — Оно жрет все с моего стола! У меня теперь не осталось канцелярии! Я проснулся, а оно... оно пожевывало мою тетрадь.

Я моргнул. Посмотрел на Фреда. Он, не меняя позы, медленно поднял большой палец вверх. Дескать, отличная проблема. Праздничная.

У меня в голове не было ни одной мысли. Только тупая, однообразная ярость на все: на Уоррингтона, на Пьюси, на этот звонок, на эту дурацкую гирлянду на столе, на то, что мне больно двигаться и дышать. Я говорил на автомате, глядя в стену.

— Корми шпаргалками, — пробормотал я глухо. — Если жрет перья с карандашами — пусть жрет что-то полезное. Или сожги его. Или выбрось в окно. Следующий.

В трубке повисла тишина. Потом слабое:

— Но... но бабушка...

— Скажи бабушке, что оно эволюционировало, — перебил я, и голос мой прозвучал резче, чем я планировал. — Превратилось в пожирателя ненужной информации. Теперь оно — самый умный цветок в Хогвартсе. Поздравляю.

Я бросил трубку, не дожидаясь ответа. Звук щелчка прозвучал невероятно громко.

Фред медленно повернул ко мне голову. Отек из-под глаза потихоньку слазил с его лица.

— Жестко, — прохрипел он. Но в его голосе не было осуждения.

— Какая разница, что ест его дурацкий цветок? — сказал я, глядя на свои руки. Сбитые костяшки, под ногтями запекшаяся кровь и грязь. — У нас проблемы посерьезнее.

— Хочешь спросить, что мы будем делать с этими выродками?

Он хотел что-то еще сказать, но телефон зазвонил снова. На этот раз звонок показался тихим, почти мелодичным, и от этого — еще более раздражающим.

Фред, не открывая глаз, с проклятием дотянулся до трубки и швырнул ее себе на грудь.

— Бюро! Вещайте, — сегодня у него не было ни сил, ни желания для креативных приветствий.

В трубке несколько секунд была тишина. Не нервная, а какая-то... задумчивая. Потом послышался легкий, воздушный голос, словно говорящий находился на дне глубокого колодца или, что вероятнее, в другом измерении.

— Привет. Это Луна. Кажется, у нас в гирляндах по всей школе слишком много омелы. Вокруг меня из-за нее сейчас кружит целая стая нарглов. Они очень навязчивые. Не знаете, как их отвадить?

Я сидел боком у стола, навалившись на него плечом, и смотрел в окно, где снег кружил густо и лениво. Ему было плевать на все происходящее в замке.

Фред не шевелился, только его взгляд с рандомной точки на двери лениво съехал в мою сторону. Во взгляде не было ни удивления, ни протеста — чистое, усталое согласие с абсурдом мира: «Ну да. Конечно. А как же иначе».

— Нарглы, говоришь? — переспросил он с нарочитой серьезностью. — А они... пушистые?

— О, да! — в приглушенно доносящемся голосе Луны послышалась заинтересованность. — И очень тихие. Но от них сильно чешется аура.

— Понятно, — кивнул Фред, хотя она не видела. — И как давно они там?

— О, с самого утра. Они летают вокруг моей головы и шепчут про то, как папа снова забудет купить пуговицы для рождественского пудинга. Это очень отвлекает от подготовки к экзаменам.

Я услышал, как Фред тихо, сдавленно фыркнул. Боль, кажется, помешала ему рассмеяться как следует.

— Тебе нужен чеснок. Много чеснока. Натрись им с ног до головы, развесь гирляндами по комнате. Нарглы ненавидят резкие запахи и хорошее зрение окружающих. Если нарглы не сбегут — тогда это уже не нарглы, а что-то похуже. Разбирайся сама.

Он бросил трубку, не дожидаясь ответа, и снова закрыл глаза.

— Идиоты, — пробормотал он, потирая переносицу, и тут же вздрогнул от боли. — Кругом одни идиоты. Сегодня, блять, день звонков пятого курса, что ли?

Телефон, как будто дождавшись своей очереди, завизжал снова. Настойчиво, требовательно. Я вздохнул и взял трубку. Моя очередь.

— Бюро.

— Наконец-то! — в трубке взорвался знакомый, звонкий и до боли раздраженный голос. Гермиона. — Это просто невыносимо! Они снова! Они специально, я знаю!

— Кто «они»? — спросил я устало, глядя, как за окном падает снег.

— Рон и Гарри! — выпалила она, и по звуку было ясно, что она вот-вот лопнет от несправедливости. — Они абсолютно не принимают мои аргументы по поводу домашнего задания по истории магии! И на трансфигурации они сделали чашку с ухом! С одним ухом! И это была моя чашка! Они думают, что это смешно!

Я перевел взгляд на Фреда. Он услышал и, не открывая глаза, сделал вращающий жест пальцем у виска.

— Понятно, — сказал я. Голос звучал плоским, безжизненным. В голове, поверх ее слов, всплывало лицо Уоррингтона. — Может, перестанешь делать за них домашку? — произнес я на автомате.

— Что? — пропищала Гермиона.

— Что слышала. Или ты думаешь, я почерк родного брата не знаю? Не воспринимают твои аргументы? Перестань их приводить. Пусть сами свои дурацкие чашки с ушами объясняют МакГонагалл. Или сами историю магии учат.

— Но они же... они же провалятся! — в ее голосе появились нотки паники, как будто я предложил ей лично поджечь библиотеку.

— Их проблема, — отрезал я. — Или ты хочешь быть их вечной нянькой? Позвони, когда у них мозги появятся. Или когда у тебя настоящая проблема будет.

Я положил трубку. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием и далеким гулом праздничной суеты из-за толстых стен. За окном медленно сгущались зимние сумерки, окрашивая небо в сине-серый, металлический цвет.

Я посмотрел на свои руки. На ссадины. На кровь. Но видел не их. Я видел наш неудачный поход в подсобку Снейпа.

Они копают. Ищут слабое место. Не для того, чтобы просто побить. Для чего? Просто побесить? Но это уже переходит все рамки.

В любом случае нам надо быть быстрее.

Мысли вращались медленно, скрипуче, как несмазанные шестерни, но они вращались. Нельзя просто отомстить петардой в очко. Этого будет мало. Хотя идея, должен я приднать, не плохая. Но их надо... обезвредить. Так, чтобы они даже думать боялись. Но как? У них — деньги, связи, влияние. У нас — коморка, телефон и куча дурацких идей.

— Фред.

— М-м? — он даже не пошевелился.

— Они не закончили.

Фред медленно повернул голову. Его глаза в полутьме казался просто впадинами.

— Я знаю, — ответил он просто. В его голосе не было ни страха, ни злости. — Они только начали.

Телефон снова зазвонил. Мы оба посмотрели на него. Черный аппарат на столе выглядел вдруг не инструментом помощи, а дверью, в которую ломился целый мир идиотских проблем, пока за нашей спиной медленно, тихо подкрадывалась одна-единственная, но смертельно серьезная.

— Игнорировать? — спросил я.

— Нет, — Фред с усилием поднялся, оперся локтями о стол. — Работа есть работа. А с теми ублюдками... мы разберемся.

Он потянулся к трубке. Его пальцы обхватили черный пластик.

— Бюро. Ваш звонок очень важен для нас. Если вы не Уоррингтон и не Пьюси — говорите.

По ту сторону молчали несколько секунд. Потом послышался голос. Женский. Спокойный, ровный.

— Ты не Джордж.

Узнала по голосу? Маме бы такой талант!

Фред поднял бровь. Она едва шевельнулась, но этого хватило, чтобы на его лице появилось выражение интереса.

— Нет, не он, — ответил он, глядя на меня. — А ты, видимо, наша таинственная плачущая примадонна. Позвать?

— Да, пожалуйста.

Фред, не отрывая от меня взгляда, протянул трубку через стол. Пластик был теплым от его руки.

— Говори, — сказал я. Голос прозвучал хриплее, чем я хотел. Губа пульсировала под мазью.

— Ты подрался.

Это был не вопрос. Внутри у меня все сжалось, но голос остался ровным.

— С чего взяла?

— Дети болтают. Двое пуффендуйцев. Говорят, вы с кем-то из слизеринцев соткнулись. И что ты... что ты хорошо врезал в ответ. Это правда?

Я перевел взгляд на Фреда. Он уже смотрел на меня, и в его глазах читалось то же разочарование и досада. Чертовы дети. Им же сказали молчать... Да и Фреду надо было не кричать на весь коридор про Пьюси и Уоррингтона и свои влажные фантазии на их счет. Слух пополз. И теперь он дошел даже до нее.

— Верить слухам — плохая идея, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Особенно перед праздниками. Люди выдумывают что угодно, лишь бы было интереснее.

Она молчала. Я слышал ее ровное, размеренное дыхание в трубке.

— Может быть, — наконец сказала она. Но в ее голосе не было уверенности. Была тревога. За меня? Ох, Мерлин! — Просто... это звучало правдоподобно. Что вы можете сцепиться с кем-то вроде Пьюси или Уоррингтона. Они... не те, с кем стоит связываться, Джордж.

Мое имя с ее уст прозвучало странно. Но мне понравилось. На секунду я задумался о чем-то таком, чем не занимаются такие хорошие девочки, как она. Соберись, Джордж! Не думай ни о чем сексуальном! Думай о панталонах тетушки Мюриэль...

— Не связываемся, — соврал я, легко дрогнув, представив тетушку в нижнем белье. Гнить мне в Азкабане за такое. — Если ты не заметила, дорогуша, — молодец, Джордж, продолжай в том же духе, ты же хочешь умереть на старости лет в гордом одиночестве с ручным попугаем, имя которого забудешь по причине деменции, — мы решаем проблемы, а не создаем. По крайней мере, не такие. Ты позвонила не чтобы спросить про хронологию моих драк, надеюсь?

Еще одна пауза. Более долгая. Я слышал, как на том конце кто-то проходит мимо. Был слышен смех, обрывки фраз. Она, наверное, рядом с кухней или в каком-то из коридоров.

— Нет, — наконец ответила она. — У меня... подруга. Она достала.

И понеслось. Монолог, высказанный с холодной, отточенной яростью, которую она, видимо, копила долго. Высокомерная. Красивая, слишком красивая. Зацикленная на внешности — своей и, что хуже всего, на ее внешности. «Ты бы оделась посимпатичнее, тебя же все видят», «Не ешь это, на бедрах останется», «Ты уверена, что эта прическа тебе идет?». Постоянно. Каждый день. И при этом — подруга. Часть ее компании. Часть того мира, в котором она, судя по всему, была не последним человеком. Популярная. Со статусом. С репутацией.

У нее есть жизнь. Настоящая, сложная, со своими правилами, иерархиями, друзьями и врагами. И она держит меня за ее пределами. На расстоянии вытянутой руки, а точнее — телефонной трубки. Я — Бюро. Я — отдушина. Но не часть ее мира.

Это бесило. Серьезно бесило. У нее там своя жизнь, свои друзья-придурки, а я для нее — бесплатная телефонная служба психологической помощи. Но черт возьми, ее голос... Мне нравилось, как он звучал. Надменный, едкий, прямо как мой в хорошие дни. А сейчас в нем сквозил настоящий, не наигранный раздрай. И это... заводило.

— Она звучит как жирная, самовлюбленная жаба, — заметил я, когда она сделала паузу, чтобы перевести дух. — Зачем ты с ней общаешься?

— Ну, она не всегда такая. Она, на самом деле хорошая. Это сложно... Ты не поймешь.

— Наверное, — согласился я, хотя понимал. Сложные взаимоотношения. Долги. Обязанности. То, чего мы с Фредом всегда избегали. — Но, если вдруг хочешь ее проучить... у меня есть идея.

— Например?

Я лениво откинулся на спинку стула. Она жалобно скрипнула. За окном уже стемнело, и в темном стекле отражалась наша тускло освещенная коморка, два избитых силуэта и гирлянда-неудачница на столе.

— Краска для волос, — сказал я. — Ядреного цвета. Ядовито-розового. Или кислотно-зеленого. И ближайшие три дня она ее не смоет никакими заклинаниями, а всего-то нужно ее влить в шампунь. Представь ее лицо утром. После такого и не заикнется, что кто-то не так выглядит.

В трубке воцарилась такая тишина, что я подумал — а не бросила ли она ее. Потом раздался звук. Сначала тихий, сдавленный. Потом громче. Она смеялась. С каким-то чистым, детским восторгом.

— О, Мерлин... — выдохнула она, все еще смеясь. — Это... это гениально. Это идеально. Она сойдет с ума.

Я почувствовал, как углы моих губ сами собой поползли вверх. Больно. Но приятно.

— Проблема в том, — сказала она, смех ее постепенно стих, — что у меня нет такой краски.

— А у меня есть, — ответил я не задумываясь и тут же поймал на себе удивленный взгляд Фреда. — Вернее, будет. Сделаю ее для тебя. Точнее, для нее.

Она замолчала. Когда заговорила снова, в ее голосе появилась осторожность.

— Но... если ты забыл, я не хочу, чтобы ты знал, кто я. Как ты мне ее отдашь?

Я посмотрел на Фреда. Он пожал плечами, давая понять, что это теперь только моя проблема и разгребать мне ее самому.

— Оставлю где-нибудь, — предложил я. — В обговоренном месте. Ты заберешь.

— Где?

Я подумал. Библиотека. Поздно вечером. Мало людей.

— Библиотека. Четвертый стеллаж справа от входа, в отделе «История магической гигиены». Нижняя полка, за книгой «Гнойники и волдыри: история мази». Звучит достаточно мерзко, чтобы никто не полез.

Я знал этот стеллаж назубок. Потому что мы с Фредом на втором курсе пытались стащить оттуда трактат «Зловонные облака: от расстройства желудка к боевой магии». Считали, что это может стать основой для новой вредилки. Но присмотрелись и к этому томику. Но содержание оказалось настолько отвратительным, что даже мы не выдержали. Книга про гнойники была самой толстой и пыльной на полке, ее никто не трогал со времен Мерлина.

Она снова рассмеялась.

— Ла-а-адно. А ты... ты не будешь там караулить?

— Нет, — сказал я и сам поймал себя на том, что это почти правда. Искушение было. Дикое. Но... нет. Это испортило бы игру. Ту хрупкую, странную игру, что завязалась между нами. — Не буду. Честное слово.

Она выдохнула. Доверчиво? Недоверчиво? Непонятно.

— Хорошо. Когда?

— Сегодня. Через час. Там будет маленький флакон. Без этикетки.

— Отлично, — сказала она, и в ее голосе снова появилась улыбка. — Спасибо, Джордж.

— Не благодари. Может, она тебе еще понравится в розовых тонах.

— Сомневаюсь. Но посмотрим. С наступающим тебя!

— С наступающим...

Щелчок. Я медленно положил трубку. В комнате снова стало тихо. Только завывал ветер за окном, гоняя по крыше замка снег.

— Ну что, Казанова, — Фред повернулся ко мне. — Завоевал сердце дамы, наказав ее обидчицу. Романтика.

— Я смотрю, тебе уже лучше. Пошли, поможешь.

· · • • • ✤ • • • · ·

Мы состряпали краску за полчаса. Воняло ужасно — смесью тухлых яиц, химии и какой-то слишком сладкой парфюмерии. Цвет получился ядовито-розовым, прямо как надо. Мы перелили эту дрянь в маленький пузырек, на который Фред, ковыряясь в загашнике, наткнулся случайно.

Час уже почти истек, когда я вышел в коридор. Один. Фред остался в Бюро — прикрывать тылы, как он выразился, хотя на самом деле ему просто было лень. За окнами Хогвартса давно стемнело, но замок не спал. От каждого угла, лавочки, подоконника доносился смех. Воздух пах имбирным печеньем, хвоей и той особой, предпраздничной суетой, которую можно было ощутить кожей. Я шел, сжимая в кулаке маленький теплый флакон, и пытался в уме собрать ее портрет.

Ее голос. Мягкий, собранный, может, слегка ниже, чем типично женский. Но мог становиться острым — особенно когда она злилась. Смех — короткий, негромкий, но настоящий. Интонации... уверенные. Она однозначно знает, что ее слушают. Но вот слышат ли?

С лицом не складывалось. В голове всплывали хаотичные мысли. Может, каре? Или светлые кудри? Но это были просто глупые догадки. Я злился на себя. На нее. На всю эту дурацкую ситуацию, когда мне приходилось играть в поддавки с кем-то, кто даже имени не назвала. И явно не хотела, чтобы я был ближе, чем есть сейчас. Дурость!

Я перебирал в голове знакомых девушек, не в состоянии остановиться. Но голос, оторванный от лица, был неуловим. Я мог вспомнить интонацию, но не мог прикрепить ее к конкретным губам, к определенному взгляду. Лицо не складывалось. Оно было просто смазанным пятном где-то на фоне.

Голос жил отдельно от всего остального. Четкий, узнаваемый, цепляющий. Я мог вспомнить, как она делает паузу перед ответом, как чуть тянет гласные, когда сомневается, как голос становится суше, если разговор заходит туда, куда он не хочет. Но у меня нет ничего, за что можно зацепиться.

Библиотека в этот час была почти пуста. Мадам Пинс, кажется, уже ушла — на ее столе горела лишь одна лампа, отбрасывая длинные пляшущие тени на стеллажи. Тишина стояла густая, пыльная, нарушаемая только потрескиванием дров в камине где-то в дальнем углу. Воздух пах старыми книгами, воском и... мятой? Кто-то, видимо, принес с собой чай.

Я быстро прошелся между рядами, сверяясь с памятью. Четвертый стеллаж справа. Отдел «История магической гигиены» выглядел так же печально, как и на втором курсе. Я присел на корточки, отодвинул толстенную, облепленную пылью книгу «Гнойники и волдыри: история мази». Оставил флакон с краской, прикрыл книгой. Все. Дело сделано. Где взять печенье?

И тут меня накрыло. Дикое, неудержимое желание остаться. Спрятаться за соседним стеллажом. Увидеть, чья рука отодвинет книгу. Чьи пальцы возьмут этот дурацкий пузырек. Это было бы так просто. Я уже сделал шаг к темному проходу между полками.

И остановился.

Она могла прийти не сразу. Через пять минут. Через полчаса. Завтра. А торчать тут, в пыльной тишине, затаившись словно вор, когда весь замок гудит от праздника... даже для меня это было слишком. И если она меня заметит — все. Доверие — эта хрупкая, едва натянутая между нами нить, порвется. Я останусь ни с чем.

Я развернулся и пошел к выходу, засунув руки в карманы. В голове крутилась одна мысль: «Не оборачивайся. Просто иди».

Я почти вышел в главный зал, когда дверь библиотеки с шумом распахнулась.

В библиотеку ввалилась не одна девчонка. Их была целая толпа. Десять, а может, одиннадцать. Смех, шепот, шуршание юбок, стук каблуков. Они не шумели по-настоящему, но их присутствие сразу заполнило тихое пространство, как вода заполняет пробоину. И галстуки... Мерлин, галстуки всех цветов. Желто-черные пуффендуйки, сине-бронзовые когтевранки, красно-золотые гриффиндорки, даже пара зелено-серебряных слизеринок. Но больше всего было именно когтевранок. И от этого у меня буквально зарябило в глазах. Любая из них могла быть Ею.

Я замер у выхода, пытаясь проскочить незамеченным. Не вышло.

— О, смотрите-ка, кто у нас тут. А кто ты, собственно... Джо? — раздался звонкий, насмешливый голос.

Джинни. Моя сестра шла в центре всей этой ватаги, как генерал. С одной стороны к ней прилипла Тереза Фостер — моя одноклассница с ее длинными русыми волосами и этой вечно падающей на лицо челкой. С другой — Чжоу Чанг с невозмутимым лицом и идеально уложенным хвостом. Остальные — какие-то знакомые и не очень лица. Все они уставились на меня.

Я посмотрел сначала на Джинни — ее рыжие волосы были растрепаны, щеки розовые от смеха, глаза блестели. Где ее уже носило? Потом на Терезу. Она, встретившись со мной взглядом, тут же, с каким-то испуганным, брезгливым выражением потупилась, будто увидела что-то грязное. Она постоянно так делала. Ее пухлые губы поджались, а курносый нос наморщился. Фред всегда говорил, что она «симпатичная». Может, и так. Но я с первого курса не выносил ее манеру — самодовольную, властную, будто весь мир обязан танцевать под ее дудку. И она идеально вписывалась в это разношерстное кубло, которое Джинни почему-то считала своими друзьями. Меня от этой компании всегда корчило.

— Кто тебе так рожу-то разукрасил? — Джинни, не смущаясь, подошла ближе и с любопытством разглядывала мою запекшуюся губу, встав на носки и сжав подбород пальцами, чтобы я не вертелся. — Неужели ты наконец решил Мадам Пинс вернуть книгу? И она тебя так за год ожиданий отблагодарила? — увидев, как недовольно перекосилось мое лицо, она ненадолго замолчала, а потом, испуганно взглянув, продолжила: — Или ты серьезно к контрольным готовишься...

Остальные девицы захихикали. Тереза украдкой бросила на меня еще один взгляд — быстрый, испуганный — и снова отвела глаза, будто боялась, что я сейчас наброшусь.

Я фыркнул, стараясь, чтобы это выглядело как можно более небрежно.

— Возможно, в другой жизни, Джин. А это... я просто люблю познавать мир через боль. Эффективнее. Вы чего тут, клуб самообразования организовали? Или просто шумите как стая взбешенных фестралов?

Джинни скривилась, но не обиделась. Она уже привыкла.

— Мы готовимся к рождественскому балу, гений. Подбираем литературу по истории танцев. Не твой уровень, понятно.

Она мотнула головой, и вся ее свита, хихикая и перешептываясь, двинулась дальше, вглубь библиотеки.

Я стоял и смотрел им вслед. На их спины. На разноцветные галстуки. На смеющиеся лица. Любая из них. Любая. Сегодня я ничего не узнаю. Возможно, никогда не узнаю. Она — одна из этих десятков, сотен лиц в замке.

Примечание:

Всех с прошедшим Рождеством. Надеюсь, у вас оно было теплее и тише, чем у героев этой главы.

Обороты нарастают. Близнецы все чаще начинают сталкиваться с последствиями своих же идей — не смешными, не безопасными и совсем не абстрактными. Правда, к чему это приведет — не известно никому.

Анонимка здесь снова рядом — и снова недосягаема. Чем больше Джордж пытается сложить ее образ, тем сильнее понимает, что перед ним не загадка, а сознательно выстроенная дистанция. Хотя кого это останавливало?

И вот что мне самой интересно после этой главы:

— где для вас проходит граница между шалостью и откровенной жестокостью?

— кто из персонажей в этой главе показался вам самым неприятным — и обязательно ли это антагонист?

— чем может закончиться история близнецов с Уоррингтоном и Пьюси, если одна из сторон действительно решит идти до конца?

— и как долго можно сохранять анонимность, если тебя начинают узнавать по голосу?

Ну и по традиции: кто, по-вашему, позвонит в Бюро следующим — и с каким безумием?

Как всегда, читаю все.

Спасибо всем, кто читает, комментирует и думает вместе со мной. Очень люблю наблюдать, как вы видите в тексте то, о чем я сама еще только догадываюсь.

Ссылка на тг: https://t.me/we_a_slay

Иногда делюсь там спойлерами и прочими смешными моментиками. С нетерпением жду всех там!