Рай

Всех, кого ты так сильно любил, обязательно встретишь снова.

Ундервуд

1.

Надо бы разобраться, как всё это случилось, но пока не хочется. Вдруг это сон, который растворится тут же, стоит только задуматься о том, что здесь настоящего? Над озером, знакомым с раннего детства, гуляла рассветная дымка. Беседка у воды, казалось, только похорошела с тех пор, как Арина видела её последний раз. Небо кто-то продал импрессионистам, чтобы они устроили всё в нём так, как им нравится ― а может, они его украли? Но чудеснее всего была кошка Муся ― она выбежала откуда-то довольная, счастливая, как будто много лет ловила мышей в разных местах планеты. Обнюхала Аринины руки и ноги, замурчала и принялась отчаянно тереться обо всё, до чего могла дотянуться, оставляя тёмные шерстинки на светлом, а на тёмном оставляя иллюзию чистоты.

Строго говоря, это не могла быть Муся ― Муся умерла, когда Арине было шесть, а самой Мусе год. С этой кошкой и при её жизни была тёплая дружба, а уж после того, как Муся стала самой ранней, несправедливой потерей, любовь приобрела космические, трудновыносимые для шестилетнего ребёнка масштабы. Такие, что и теперь, когда Арине тридцать два, она помнит чёрно-коричневую шерсть, манеру тыкаться носом в человеческие ладони, щёки, уши, а ещё странную крохотность ― годовалые кошки должны быть намного больше, чем была Муся.

Но если это не Муся, откуда такое пугающее сходство? Может ли это быть совпадением? Арина всё же задумалась о том, где она, и осторожно, опасаясь оказаться в проделке собственного воображения, оглядела пространство: озеро с беседкой, рассвет, но совсем не холодный, стройный ряд деревьев, за которым, если это то самое место, дорога к дачному участку. Странно всё-таки: родители участок давно продали, а сама Арина не живёт в родном городе уже лет восемь.

Кошка отвлеклась от любимой хозяйки и обернулась куда-то в сторону деревьев. Арина посмотрела туда же ― по кромке озера шагал человек, не страшный, очень знакомый и слишком настоящий, чтобы продолжать подозревать фантазию в странных происках. Даже эту его причёску с неровным пробором Арина давно забыла, а теперь будто познакомилась с ней снова ― значит, она не из памяти вынута, она сама по себе.

― Толик...

― Ты, похоже, до меня ещё ни с кем не разговаривала, да? ― Он выглядел очень спокойным, совсем не удивлённым, а, рассматривая Арину, улыбался так, словно тут есть какая-то одному ему понятная шутка.

Если озеро и кошку ещё можно было объяснить чем-то земным: совпадение или лёгкая контузия Арининого мозга, то настолько реального Толика на планете быть точно не могло.

― Я тоже?.. ― догадалась Арина.

― Да, ― Толик рассмеялся, ― но ты не пугайся, тут всё не так... В общем, я думаю, тебе понравится.

Он присел рядом и почесал за ухом Мусю.

― Здорово у тебя тут, и кошек я не видел давно.

― У меня?

― Ага, я у тебя в гостях. Ты погуляй потом ― и другие места найдёшь. Тут, в общем, всё, что тебе было дорого при жизни. И все, кого ты любила, ― он улыбнулся, тёмные глаза засветились точно так же, как годы и годы назад.

― Рай, что ли?

― Ой, забудь. Тут вообще всё не так, ― он покачал головой, ― Я расскажу, что знаю, но, честно говоря, и загадок хватает.

Арина, конечно, удивлялась происходящему ― всё же главная тайна жизни, которая становится известна только после её окончания, наконец открывается ей. Но на несколько важных мгновений главным её чувством стало другое: Толик, настоящий Толик сидит прямо тут, с ней, и его, получается, наконец можно спросить обо всём?

― Подожди, подожди, Толик... Я так скучала по тебе. Всё время, даже много лет потом.

― Я это каким-то образом чувствовал, ― он мягко улыбнулся, ― сама ещё поймёшь.

― Толик, почему ты... ― даже после смерти говорить о смерти было неловко.

Толик повесился, когда ему был двадцать один год, а Арине двадцать. Они были близкими друзьями, ближе Арине тогда была только мама, а у Толика, наверное, ближе не было никого. Конечно, все знали, что он мальчик непростой судьбы, однако он казался таким жизнерадостным, будто всё с ним случившееся только укрепило его доброту, будто то, что он такой светлый и простой, давалось ему очень легко. Арина потом много думала о том, что же она упустила, но всё было только теориями.

Он пожал плечами и заговорил так спокойно, даже со скукой, будто ему приходилось повторять это много-много раз.

― Я просто очень устал, Арина. Быть хорошим человеком сложно, и счастьем за это никто не платит. Я думал очень долго, взвешивал, стоит оно того, или проще умереть. С тобой не посоветовался, потому что, сама понимаешь, это личное. И предупреждать заранее не стал ― наверное, так было бы ещё хуже.

― Когда ты... ушёл, я поняла, что совсем тебя не знала. Вообще, нисколько не знала. ― Арина чувствовала, как голос становится тише с каждым словом, но это должно быть произнесено. ― Я ничего не видела. Пожалуйста, прости меня, что я ничего не заметила...

Толик засмеялся, мягко так, то ли смущённо, то ли снисходительно.

― Да что ты там видеть могла в свои двадцать лет, Арина? Перестань. Ты ничего бы не смогла сделать. А я и не жалею.

― Не жалеешь?

― Говорю же, ― Толик улыбнулся, ― хорошо тут. Теперь вот и ты рядом. Кстати, недолго-то и ждать пришлось. Сколько тебе лет?

― Тридцать два...

― У-у-у, и как угораздило?

Арина опять удивилась его тону, словно синяк на коленке комментирует. Но задумалась ― и правда, а как её угораздило? Она пыталась вспомнить, как оборвалась жизнь, но никакой долгой болезни, никаких суицидальных намерений, ничего такого не обнаружилось в воспоминаниях. А что там было в самый последний момент ― почему-то не приходило в голову.

― А и ладно, потом вспомнишь, дело такое, ― отмахнулся Толик от собственного интереса, ― раз ты тоже молода, друзей придётся ещё подождать немного. А что родители твои?

― Они... ну, не умирали. Таких больших потерь, как с тобой, у меня не было больше, ― пока она говорила, Муся, как бы претендуя на роль не менее большой потери, ткнулась носом в шею, ― Толик, а как тут вообще всё устроено, если в общих чертах?

Толик заговорил, чуть снизив голос, ощущая, очевидно, сакральность момента.

― Если в общих чертах, то похоже, Арина, мы ходим на Землю, чтобы найти там любимых, а потом приходим сюда, чтобы провести с ними вечность. Тут всё вокруг, всё, что ты видишь, состоит из твоей земной любви. Тут места, к которым ты была привязана, кошки вот, дела и занятия твои любимые. У меня появляются новые книжки авторов, которых я любил при жизни, музыка новая, ну и старое любимое тоже всё тут.

― И ты мне хочешь сказать, что это не рай?

― Не рай. Какой там рай, когда дело касается любви и людей, ― усмехнулся Толик, ― с людьми всё непросто. Здорово, когда все друг друга любят одинаково. Но вот, например, мама моя вряд ли бы решила, что это рай.

― Вот оно что... И как она с тобой проводит вечность, если ты с ней не проводишь?

Мама Толика отдала его в приют, когда ему было десять, кажется. Почти сразу его нашла бабушка и забрала к себе. А мать несколько лет пила, потом пыталась лечиться, приходила даже прощение просить, клялась, что изменилась, но ни Толик, ни его бабушка разговаривать с ней стали. Выходит, немногим позже она умерла.

― В том-то и дело, что тут недостаточно желания одной стороны. Она, может, и любит меня какой-то своей любовью, но, грубо говоря, это не взаимно, поэтому наши с ней миры никогда не соединятся. Что она чувствует по этому поводу, я представить себе не могу, но вряд ли считает, что жизнь местная ― рай.

― Но есть же у неё здесь кто-то?

― Не знаю, может, и нет. Понимаешь, места эти слухами полнятся. В отличие от меня, у бабушки уже много контактов социальных, ― Толик засмеялся, ― я через неё, в основном, узнаю всякое. И поговаривают, что есть тут миры одиночек. Ну бывает: прожил человек жизнь, а любимых не нажил. И тогда, говорят, они могут снова отправиться на Землю, с нуля начать, в другую жизнь. Но это так, скорее теории. Никто же их не видел никогда.

― Как это ― не видел? А познакомиться тут ни с кем нельзя?

― В том-то и дело, что нельзя.

Лицо, Арины, видимо, красноречиво выражало недоумение. С одной стороны, чего удивляться деталям, если вся эта жизнь после жизни ― одна большая новость для неё. С другой, земные фантазии на этот счёт выглядели, всё же, совсем иначе.

― Я, опять же, только теоретизировать могу, ― продолжил Толик, ― потому что инструкций никто не выдавал, никаких энциклопедий о мироустройстве здесь нет. Но я так понимаю, что любовь ― это энергия, которая не умирает. И поэтому всё тут состоит из земной любви, но и кроме неё нет ничего. Понимаешь?

― А если я любила кого-то очень, и взаимно, но разлюбила ещё на Земле?

― Ну тут легко: если у вас обоих чувства исчезли ещё там, то не такая уж это была сильная энергия, чтобы воплотиться после смерти. Но я слышал про один такой случай: пара разошлась на Земле ещё, оба они даже потом женились на других людях, но после смерти встретились тут. И новые их пары с ними, и старые. Как у них там с ревностью, я не знаю, но тут все, даже супруги, друг другу скорее как родственные души, близкие друзья. И времени на всех хватает.

― А если мои чувства остались, но они невзаимны?

― С этим тебе и жить. Скучать и страдать. И никуда это не девается. В раю бы так с тобой не поступили, ― пошутил Толик.

― Хорошо, ну вот я... умерла, ― странно было это произносить, ― а что если мой муж разлюбит меня там, на Земле? Я его, выходит, больше не увижу?

Лицо у Толика стало немного странное, но он как будто спохватился и спросил с похожей на прежнюю лёгкой улыбкой:

― А ты замуж вышла, да? Это не тот, который... как там, Сергей?

― Сергей, да! Конечно, ты помнишь, я же изводила тебе рассказами про то, как он посмотрел, что сказал, под каким углом изогнулась его бровь, ― засмеялась Арина. ― Он долго не обращал на меня внимания, и года через два только, как тебя не стало, у нас начались отношения.

― А теперь ты боишься, что он забудет тебя?

― Да я не... ― Арина запнулась. ― Нет, это больше теоретический вопрос.

― Теоретически ― я пока не слышал, чтобы кто-то из пары погиб, а тут они не встретились. Иногда находят, конечно, на Земле ещё кого-то, но это ведь не значит, что пережившая потерю любовь исчезает. Если исчезнет, была ли она вообще?

Арина заволновалась, сама не понимая, почему. Тряхнула головой, пытаясь вернуть себя в происходящее прямо тут ― но всё опять показалось иллюзией, слишком реальной фантазией: Муся, Толик, смерть... Она всегда была настроена скептически, рассчитывая, что после жизни её ждёт глобальное ничего, ясная пустота, абсолютное несуществование. А тут столько всего, что предстоит осознать и уложить в привыкшее к законам физики и твёрдости материи сознание. И ещё эта странная амнезия ― что же случилось там на Земле?

Чуть погрустневший Толик молчал и вглядывался в Аринино лицо. Много лет назад он часто вот так смотрел, а потом говорил что-нибудь простое и очень уместное. Казалось, у него в глазах устройство, читающее мысли, или какой-нибудь детектор чувств.

― Какое-то время всё будет странным, так и должно быть, ― свою способность Толик не потерял и после смерти.

― А как ты, говоришь, чувствовал, что я скучала?

Арина спросила, потому что ей захотелось выяснить, скучает ли по ней муж. Странная тревога не уходила, почему-то она казалась очень знакомой, хотя всё в этом мире должно быть в новинку.

― Мне мерещились какие-то картины из нашего общего прошлого ― говорят, это значит, на Земле тебя вспоминают. И иногда в голове звучали слова твоим голосом, которые ты при жизни мне не говорила ― это, похоже, ты мысленно со мной общалась. Первое время постоянно делилась новостями, помнишь?

Конечно, она помнила. Было больно и пусто. И даже теперь, когда Толик сидит рядом, воспоминания о главной потере её, как оказалось, короткой жизни отвлекли от мыслей о муже.

― Я долго не могла привыкнуть, что больше тебя не услышу.

Такого друга как Толик больше не случилось в жизни Арины. Она и не ждала: было ясно, что так бывает раз за жизнь, и только если повезёт. Они познакомились на районной олимпиаде по истории, семиклассница и восьмиклассник. Всё получилось с самого начала очень легко: ждали результаты, сидя под дверью какого-то кабинета, сначала болтали о ерунде большой компанией школьников, а потом Арине почему-то захотелось остаться только с Толиком, и ему почему-то захотелось того же. Разговор полился очень просто, обоим быстро стало ясно, что в этом пространстве не требуется никакого подросткового хвастовства, не нужно хитрости, чтобы чувствовать себя принятым, не нужно ничего изображать и притворяться. А ещё в этом никогда не было никакой романтики, между ними случилась особенная дружеская лёгкость. Они понимали и чувствовали это оба, и обсуждать контекст отношений даже не было необходимости.

Толик был меньше ростом, немного нескладный, худощавый, болезненный. Но умный, добрый и какой-то очень взрослый. Он был старше только на год, но опытнее, казалось, на целую жизнь ― Арина тогда ещё не могла понять, что дело не столько в самом Толике, сколько в семье, которая заставила его рано повзрослеть. Если чем-то сложным делился он, Арина могла только сочувствовать, воздевать руки к небу и называть всех дураками, а вот Толик всегда находил, что посоветовать, как помочь и всегда видел чуть больше, чем Арина рассказывала.

Из сверстников Арина была единственной, кто легко смотрел сквозь условности, слишком важные в этом возрасте, и единственной, кто Толика не сторонился: неуклюжий, слишком маленького роста, почти нищий ― таким мальчикам везёт, если их не травят открыто. А вот взрослые, учителя и соседи, его любили. Особенно он нравился Арининой маме, но ни она, ни кто-нибудь другой не воспринимали их как «жениха и невесту», хотя этого можно ожидать, когда речь идёт о разнополой дружбе. Наверное, внешняя нескладность этой «пары» была слишком уж заметной. Потому Толик был как брат, а то и как третий родитель для Арины ― взрослые доверяли ему как себе.

К концу школы Арина наконец стала замечать, как мало она может дать Толику и как много берёт из дружбы сама. Он и знал больше, и ориентировался в жизни лучше, был умнее, добрее, терпеливее. И это безусловное принятие, несмотря на внешность и бедность, ― похоже, единственное, что Арина могла предложить взамен. Но неловкость, кажется, чувствовала только она сама, Толик никогда ничего не ждал, а просто всегда был ей рад.

Её стало меньше в этой дружбе, когда она тоже поступила в единственный в городе университет и познакомилась там с Серёжей. То есть, виделись-то они с Толиком каждый день, но думала и говорила Арина теперь всё больше о своей печальной любви к взрослому старшекурснику. Именно за это она и чувствовала вину потом долгие годы: заполняла эфир ерундой и упустила что-то самое главное. Что-то, что заставило лучшего друга расстаться с жизнью, не предупредив, не сказав, не оставив даже намёка ― что случилось? Почему? Он просто пропал, два дня не отвечал на сообщения, а потом Арина пришла в университет и увидела в холле фото в чёрной рамке...

― Что ж, получается, ― после паузы заговорила Арина, ― даже когда ты умер, ты не избавился от бесконечных рассказов о моих проблемах? Если бы я знала, что ты все слышишь, вела бы себя потише.

― Знал бы, что ты займёшься самобичеванием, написал бы записку, ― Толик кривовато улыбался, ― был уверен, что оставляю тебя без чувства вины.

Он стал очень старательно всматриваться в сосны на другом берегу озера и добавил после внушительной паузы:

― Но ты в какой-то момент перестала делиться подробностями. Видишь, я даже и не знал ничего про вас с... ним.

― Я потом пошла работать туда же, куда он. Смотрела, как он пошутил, щенячьими глазками из другого угла офиса, ― она всегда улыбалась этим воспоминаниям, ― а я шутила, что он из жалости на мне женился.

Толик напомнил про мужа и вернул ей тревогу.

― А это нормально, что я не слышу ничего, никаких воспоминаний и разговоров? Когда это должно начаться?

― Если тебя, предположим, в лесу загрызли медведи, ― вернулся к шутливому тону Толик, ― то сначала надо дать всем время обнаружить, что тебя нет дома, отправиться на поиски, обратиться в «Лиза Алерт», найти твои останки, опознать, сама понимаешь. Никто ещё не знает, что по тебе уже положено скучать.

Толик посмотрел на побледневшее лицо подруги и понял, что к посмертным шуткам она пока не готова.

― Ну-ка пойдём со мной. Пока ждём плач твоих родственников, покажу тебе, что Леннон после жизни написал. А кстати, прав был мужик насчёт there's no heaven, да?

Прав или нет, пока что всё описанное Толиком ощущалось как абсолютный рай.

2.

― Всё ещё ничего?

Толик опять всё понял по выражению лица. Она пришла к нему, в одно из его любимых земных мест ― им оказался задворок университетской столовой с побитым асфальтом и скамейкой, на которой, как и на Земле, облупившаяся краска липнет к рукам. Как и на Земле, они будут тут долго говорить. Арина пришла, чтобы опять рассказать о том же самом. Она не слышит мужа.

Десятки голосов. Подруги, реже хорошие знакомые, ещё реже ― кто-то из коллег. Мама с папой ― ужасно, отвратительно, очень тяжело. Это она, Арина, теперь знает, как всё на самом деле нестрашно, как, по меркам вечности, скоро они встретятся. А на Земле у тех, кто её любил, очень тяжёлые дни, и голоса, которые обращены к ней, дрожат от боли.

Толик искал новые и новые слова, чтобы помочь. Он учил относиться к земной боли иначе, учил воспринимать нынешнее ― как реальное, а земное ― как сложную дорогу сюда. Боль потери ― только испытание для любви: от этой боли, от её силы, по сути, зависит, с кем ты будешь рядом в своей вечности. Но Толик не мог объяснить, почему, по какой причине она не слышит мужа. Не мог найти какое-то здравое зерно в этом странном исключении из правил. И раз не мог, просто был рядом и ждал вместе с ней, пока что-нибудь прояснится.

Что-то неприятное, но неуловимое витало в словах, доносившихся к ней с Земли: то в том, то в этом голосе опять и опять повторялось слово «авария» ― так Арина поняла, что стало причиной её смерти. Но откуда-то бралась и недосказанность. Все, мысленно с ней разговаривающие, никакого понятия не имеют о том, что адресат всё слышит ― почему тогда их предложения стыдливо обрываются, за их неконкретными фразами что-то прячется, почему все они явно сожалеют о чём-то ещё, кроме её смерти, и даже в разговорах с воображаемой, не реальной Ариной стесняются это высказывать?

«По нему скучать не буду».

Арина услышала это в потоке прочего, голосом подруги, но ничего больше. По кому? Почему? Она мысленно цеплялась за эту фразу снова и снова, явно чувствуя, что где-то тут и есть разгадка, разгадка всего, но именно эту мысль Арина почему-то хотела одёрнуть и отложить. Отложить. В конце концов, всё это только гипотезы, идеи, а тогда зачем...

Она даже не поделилась этим с Толиком. И в нём тоже было что-то странное, словно думает о том, чем не хочет делиться. Это почти незаметно: один раз отвёл взгляд, другой ― промолчал невпопад, да и всё. Но казалось, если это «по нему скучать не буду» сейчас принести Толику, он или снова что-то в себе спрячет, или наоборот ― поделится тем, что прятал. И то, и другое почему-то кажется очень неприятным.

― Всё ещё ничего, ― ответила она наконец.

― Мне кажется, ты скоро вспомнишь, что там за авария была. Как будто пора...

― Что вообще не так с этими воспоминаниями о последних днях? Почему все попадают сюда с амнезией?

― Может, материя подгружается в метафизику с временно́й задержкой, ― усмехнулся Толик, но взгляд его заметно потемнел, ― приятного в этих воспоминаниях будет мало, имей в виду. Даже если было быстро, то...

― Да теперь уже и неважно, ― оборвала его Арина, которая волновалась и мало что, кроме своих жужжащих мыслей, могла услышать, ― просто, может, что-то станет яснее... Хотя при чём там может быть Серёжа?

И Толик опять. Опять скользнул взглядом куда-то в сторону. Что ж такое? Какая-то тупая тянущая тревога заволокла собой всё, и Арина почувствовала, что так больше нельзя.

― Толик, что? ― Прозвучало строго и нервно. ― Я вижу, ты что-то думаешь. Что?

Он помотал головой, поджал губы ― то ли подбирал слова, то ли вообще думал о том, как бы не начинать этот разговор.

― Сядь сюда, ― наконец сказал он, освобождая больше места на скамье.

Тут Арина заметила в пространстве себя: всё это время она нервно ходила перед Толиком туда-сюда. Ладно. Она села рядом, уцепилась в скамейку пальцами, и дурацкие деревяшки в ответ впились в неё своей сухостью.

― Ну?

― Слушай, я не знаю ничего точно, сама понимаешь, ― откровенно мямлил Толик, ― всё, что я думаю, только слабые теории и...

― Толик!

Он вздохнул, словно смиряясь окончательно с ролью гонца с плохими вестями.

― У вас не было проблем... ну, в браке?

Сначала она даже не поняла, куда он клонит. Какой-то вопрос о её жизни, которую он не застал? Хочет экскурс в историю? Почему сейчас?

― Да были, конечно, как у всех. А что?

― Я имею в виду: ты чувствовала, что он любит тебя?

Она поморщилась.

― Что за вопросы, Толик? Он муж мой, как может быть иначе?

― Так бывает иногда, что люди встречаются, женятся, потому что так надо, так принято, а со временем проходит влечение к человеку...

― И?

― И вместо влечения любовь не приходит взамен, её в браке нет. Или вообще нет, или всё держится на ком-то одном...

― Как это связано с тем, что я его не слышу? Даже коллег иногда слышу.

Толик принялся старательно гладить переносицу.

― Я подумал, может, ты в той машине была не одна...

Так и не озвученное Толиком, сформированное из догадок и намёков осознание и было тем тревожным, противным, от чего Арина отмахивалась как могла, к чему не хотела прикасаться, что усиленно оставляла в закромах сознания, потому что боялась столкновения. Но теперь оно всё яснее мерцало перед глазами, превратилось из зудящей тревоги в абсолютное понимание и заняло собой всё. Толик, кажется, что-то ещё пытался говорить, но он и всё вокруг, вся эта жизнь после жизни растворялась в шум и кашу и плыла, плыла куда-то сама, без Арины. Она же наблюдала за тем, как воспоминания без её желания меняются, в них смещаются акценты и краски, сказанные когда-то фразы приобретают куда больше значения, чем казалось, короткие детали становятся смыслообразующими, а к старым воспоминаниям наконец прирастает новое, последнее, последний фрагмент паззла.

― Там перекрыли дорогу, я же говорил тебе вчера. Надо было на объездную свернуть.

― Я сейчас найду, где развернуться...

― Негде тут развернуться!

― Не ругайся, пожалуйста. Негде ― значит, опоздаем немного. Ничего страшного.

Он глубоко вздохнул. Сердится.

― Серёжа, прости, пожалуйста. Забыла про дорогу.

― Всё нормально.

Да нет, не нормально, очень раздражён. Арина положила руку к нему на колено. В последнее время между ними много напряжения, все эти мелочи хочется сгладить и поскорее забыть, чтобы не отравляли собой минуты, которые должны были быть спокойными. На руку никак не реагирует, сердится. Ладно, ничего, ему просто нужно больше времени на смену эмоций, можно пока побыть в тишине. Она убирает руку, а кожа чувствует, как к ней не прикоснулись. Ну ничего, всё наладится. Кризисы проходят. Просто день нервный. Всё будет хорошо.

― Да что ж такое! Ты не видишь, ты могла вот тут, слева, развернуться!

― Блин... Ты же сказал, что негде.

― Ты за рулём или я?

― Включи навигатор тогда, пожалуйста, посмотрю, как объехать ремонт. Только на своём телефоне, у меня интернет кончился.

Пауза.

― Давай раздам на твой.

― Пока подключишь, уже упрёмся в перекрытую дорогу. Давай свой скорее.

Смысл этой его заминки станет ясен уже вот-вот. Вот-вот она, глядя в его экран, найдёт подходящую дорогу. Вот-вот на две короткие секунды появится недвусмысленное сообщение, которое он очень быстро смахнёт, но, во-первых, она уже увидела, во-вторых, этот быстрый жест красноречивее любого текста, в-третьих, она чувствовала, конечно, просто не верила сама себе. Двух секунд было достаточно и чтобы всё понять, и чтобы потерять контроль над положением в пространстве, а пространство в ответ изогнулось и вывернулось наизнанку.

Толик прав, воспоминание отвратительное: секунды растягиваются с таким мерзким звуком, как будто кто-то медленно отматывает липкую ленту ― странно, что звук сжимающегося металла похож именно на это. Она успела даже вспомнить, как не хотела учиться водить, ровно поэтому и не хотела: невнимательная, не умеет контролировать эмоции. Если бы сознание было таким же ясным всегда, а не только перед самым концом, она бы десять раз успела вывернуть руль вправо, обратно на свою полосу, но короткий миг упущен навсегда.

Звук гнущегося металла прекратился, из ушей поползла какая-то горячая вата, сквозь неё она не слышала удар материи о собственное тело, но почувствовала его кожей, костями. Почему-то не больно ― почему? Всё было горячо и как-то странно, всё онемело, словно тела не стало. И при том кристально ясно, что не вернётся ― ни тело, ни возможность чувствовать боль, ни звуки, ничего.

Потом она, видимо, потеряла сознание ― в памяти осталась чёрная пучина и ощущение падения. Сколько прошло времени перед тем, как она обнаружила себя у озера с кошкой Мусей ― непонятно. Может быть, сотни лет, а может, новое началось сей же час. И если бы не эта амнезия, первые минуты новой реальности, пожалуй, свели бы её с ума. Так вот для чего нужна была амнезия...

Толик ждал снаружи, пока её чувства и мысли путешествовали по тёмным и ясным коридорам памяти и составляли новую реальность из фрагментов того, что она считала реальностью прежде.

Итак, Серёжа умер вместе с ней. Но их миры не соприкасаются в этой сотканной из любви жизни после жизни. Потому что ― между ними нет любви. Нет. Нет любви. Вот и всё, вся загадка, вся тайна, весь ребус, весь паззл, вся физика и метафизика.

Любовь была у неё, у Арины, и даже пробралась сквозь последнюю минуту жизни, которую ещё предстояло осмыслить. Это было неоспоримо и точно, потому что ― как иначе? В девятнадцать она влюбилась в мальчика со старшего курса. Целых три года, несмотря на юность и должную в ней присутствовать ветреность, смотрела только на него одного. Ей было двадцать два, когда он сдался под напором её восхищения ― и это Арина приняла за взаимность. В двадцать восемь она вышла за него замуж ― Серёжу взяли на госслужбу в МИД, а это обязывает. Да и давно уже встречались, все говорили, что пора.

Все отношения непростые, у всех есть проблемы и трудности, так? Ей не хватало слов, нежности, касаний ― бывало, конечно, но мужчины ведь вообще не щедры на всё это, разве не обыкновенная история? Он говорил иногда, что между ними что-то не так, и она бросалась искать, что именно, и устранять поломку.

С самого начала бывали странные периоды: он становился холоднее, и ещё, и ещё. Без явных причин. Или это Арина просто очень тревожная? А потом всё становилось как раньше. А потом снова: он задерживался, исчезал, он говорил то одно, то другое, что-то прятал ― или это показалось? Мнительным жёнам всё время что-то кажется, а если кажется, креститься надо, а не грузить мужа всякими глупостями, ведь так? Арина старалась быть очень хорошей женой.

― Я не понимаю, ― наконец проскрипела она, ― я не понимаю... Он не любил меня вообще никогда?

У Толика, похоже, был готовый ответ, но он специально выдержал небольшую паузу и выбрал мягкий, тихий тон.

― Там, на Земле, мы называем любовью многое, разные состояния. И они такие же реальные, как и диваны, асфальты, кинотеатры и шариковые ручки. Просто это не то, что добирается сюда, в этот мир. Но это было, было на самом деле.

Как долго он готовил эту призванную утешить интерпретацию событий?

― Почему ты догадался раньше меня? Не ты ли мне вообще-то говорил, что не знал таких пар, в которых кто-то погиб, а после смерти они не воссоединились?

Толик поморщился, никогда не любил разговаривать с кем-то, кто сердится ― а Арина, в числе прочего, сердилась. Из комка эмоций злость выстреливала тоже и попадала, к сожалению, в собеседника. Толик сгорбился и опять взялся тереть переносицу.

― Я скажу тебе как есть, потому что хуже я тебе уже вряд ли сделаю. Серёжа твой просто был таким человеком, по крайней мере, когда я его знал... Таким, что я вообще не могу представить, чтобы он любил кого-то. Ты всегда находила, чем восхищаться в нём, и это даже, наверное, не было твоей фантазией, он во многом... ну, хорош. Но я всегда видел в том, как он относится к людям рядом, привередливого покупателя, а не друга или любящего человека.

Всё по-прежнему плыло, и Арина удерживала фокус на разговоре не без труда. Всё качалось под тяжестью обвалившегося на неё. Она услышала ответ Толика. И даже поняла, и приняла, но ответила всё же невпопад.

― Я выехала на встречную, когда узнала, что у него другая. Расследование, наверное, было какое-то, и они все, похоже, узнали про причину аварии.

― Кто ― они?

― Да все буквально ― друзья, мама с папой. Я слышу ― что-то они не произносят, как будто даже воображаемую меня стесняются. Стесняются этой грязи и лжи. Похоже, они даже намного больше меня знают. А мне не рассказывают.

― Как умрут, придут и всё расскажут. Подождём.

И Арина даже выдала что-то, напоминающее хмык. А потом зацепилась за это, что друзей она ещё увидит, и Толика видит, и стало ещё тоскливее:

― То есть он меня даже вот так, по-дружески не любил? То есть друзей я ещё увижу, а его, он десять лет со мной прожил, его тут нет? Что это за... как такое может быть?

Мимика Толика, его взгляд, всё выражало такое сострадание, что Арине даже стало неловко.

― Может, чувства к тебе были, просто растворились ещё там. И он жил с тобой так, по инерции... Не знаю, правда, зачем.

― Ему нельзя было разводиться. Ну то есть... Можно, но негласно не одобряется, там у них странно всё в МИДе.

Толик вздохнул и покачал головой.

― Не изменился, значит. С тех пор, как я его знал.

Медленно темнело. Толику, похоже, нравилось это место не в какое-то конкретное время дня, как Арине её рассветное озеро, а вообще всегда. И сутки тут шли как на Земле, всё как там, только погода всё время хорошая.

Толик при жизни всегда высказывался о Серёже очень сдержанно, но и тогда явно не разделял восторгов Арины. Когда он заметил, что подруга раздражается в ответ на критику объекта идеализации, он стал больше молчать или сочувствовать её любви, не комментируя никого персонально. Но теперь в его голосе куда более явно сквозила неприязнь, и Арине больше нечего было возразить.

А вообще-то Серёжу любили многие. Он был очень деятелен, занимал полезной рутиной каждую минуту, глубоко проникал во все процессы, частью которых становился, был внимателен и критичен. За это его ценили и уважали коллеги. Если в шумной компании что и говорил, то обстоятельно и взвешенно, и только о том, что явно раньше обдумывал. Если шутил, то почти всегда аккуратно, уместно. Как никто умел искать полезные контакты и сводил нужных друг другу людей между собой ― за это его любили друзья, близкие и дальние знакомые. Все знали: если нужно кого-то найти, от слесаря до управляющего сетью отелей, то это к Серёже. Статный, строгий, начитанный, интеллигентный, а с возрастом и успешный ― как он мог не нравиться?

Арина вспомнила, как игриво говорила ему что-то вроде: «а та девчонка весь вечер не сводила с тебя глаз». Он только отмахивался, не включаясь в игру. Если вспомнить, даже задолго до начала их отношений она никогда не видела его с девушками. Потом на вопросы о том, что было до неё, он не распространялся, объясняя это тем, что всё, что было ― закончилось, и подробности больше не имеют значения. Арина кивала и соглашалась, училась считать его взгляды правильными, взвешенными, принимала как свои, одновременно училась не растворяться в любви ― какое сложное искусство быть с другим, оставаясь собой! А ещё училась доверять ему даже тогда, когда кажется и мерещится, поскольку не может же такой правильный и взвешенный человек как Серёжа ― врать?

― Что-то меня тошнит... Это тоже от любви?

― Вроде психосоматики, ― скомканно ответил Толик, поняв, что горький Аринин сарказм не нуждается в теоретической справке, но не сумев промолчать, ― иллюзия того, как бы ты проживала эту любовь на Земле.

― На Земле бы была надежда, что всё это кончится...

3.

Толик нашёл её спустя несколько дней. Вообще-то дни тут считались плохо, не в каждых декорациях солнце двигалось по небосводу, чаще зависало у горизонта, изображая вечный закат или вечный рассвет. Но Арина ориентировалась на голоса скучающих по ней ― все воспоминания, разговоры, случались, как правило, по вечерам, и только голоса родителей звучали понемногу целый день и замолкали к ночи. Какие по счету сутки после её смерти? Десятые или одиннадцатые? А многих близких она уже слышит реже. Да и пускай ― помнить и любить её будут и так, а перестать разговаривать с покойником ― всегда хороший знак для говорящего и личное пространство для покойника.

Смешно, конечно: первым её ощущением про эту послежизнь было ― не рай ли это? Но с тех пор не прошло ни дня без тревоги и тоски. Квинтэссенция главных оттенков её любви. Вот и теперь: она нашла среди любимых мест видовую площадку в горах Кавказа и осталась тут, несмотря на то, что на Земле это место было любимо из-за Серёжи.

Незадолго до того, как начался их последний кризис, они были в отпуске, один из дней которого запомнился особенно, день в горах. Муж был ласков с ней, как бывал нечасто, озорничал, что тоже не было ему свойственно. Прижимал к себе, брал руку, заправлял за ухо прядь, крутился вокруг неё ― почему иногда он становился таким, она понятия не имела, но радовалась и напоминала самой себе щенка, которому показали уличный поводок.

И вот он, этот пейзаж, обнаружился среди прочих мест. Красиво, конечно, но не каждый открыточный вид остался с ней после смерти. Он материализовался и выкристаллизовался тут только из-за присутствия в воспоминаниях Серёжи ― а самого Серёжи нет. Потому что ― она повторяет это раз за разом, чтобы наконец принять ― Серёжа её не любил.

Недели через две после отпуска Серёжа стал не то чтобы прежним, скорее подчёркнуто холодным. Она находила, как это объяснить: длинные загруженные дни на работе, устаёт, конечно, и всё внимание туда, в дела, на неё просто не хватает сил. Это ничего, что много молчит и ничем не делится. Так бывает, что совсем не до бесед. Наверное, тогда и завязался его роман, о котором она совсем скоро, сидя за рулём, узнала. Теперь она даже ясно понимала, что этот роман ― далеко не первый.

Чувства догоняли разум постепенно, новая реальность вытесняла прежнюю уверенно, но медленно, по капле. Эти раскалённые обидой капли падали на груду брёвен в её груди, разжигая пламя ― как ты мог так со мной поступить? Но пламя не горит вечно, ярость утихала, оставляя после себя тлеющие головёшки, тихое отчаяние, спокойную, смиренную боль. Почему всё случилось именно так? И, пытаясь ответить на вопрос «почему», она снова давила новой реальностью на старую, и ярость возвращалась, чтобы снова уйти, чтобы снова, чтобы снова.

Было и облегчение. Эта тревога, предчувствие какой-то второй правды возникло для неё не тут, не после смерти. Оно фонило и при жизни. Сколько они с Серёжей были вместе, столько и фонило, просто Арина смело и уверенно игнорировала всё, что выглядывало из-под полы. Теперь, когда ничего не исправить, остаётся только говорить с собой честно: ощущение, что её, может быть, и не любят вовсе, волновало её перманентно. Тревога всё время гудела, всё время, но Арина, не имея возможности отключить этот трансформатор, просто закрывала уши, когда звук становился слишком назойливым. А теперь тревога исчезла ― теперь-то чего волноваться? Когда случается то, чего больше всего боишься, наступает и освобождение тоже.

Она удивилась, услышав шаги Толика за спиной: он не смог бы появиться в её пространстве, если бы она не была готова его видеть, его слышать и взаимодействовать с чем-то, кроме собственной боли. Выходит, что-то в ней уже изменилось, что-то прогорело до пепла, самое жгучее пламя отбушевало своё и не вернётся. Впрочем, тлеть всему ещё долго, а выносимо ― не значит легко.

Толик молча присел рядом с ней на траву, подминая под себя какие-то крошечные полевые цветы, и разглядывал пейзаж так внимательно и осторожно, как будто знал о природе его появления здесь. Как будто и его самого в этих декорациях так странно любили, что, оказывается, и не любили вообще. Он ничего не говорил довольно долго, но его пальцы были всё время заняты: то травинку сорвёт, то носок кроссовки протрёт от пыли, то возьмётся двигать флажок от молнии.

Молчание тем временем оказалось именно тем, что охлаждало тлеющие в груди головёшки. Тишина была наполненная, так молчат на похоронах или после ссор. Толик выдерживал эту тишину бесстрашно, что значило: я знаю, как тебе плохо, я готов разделить это с тобой, не пытаясь утешить, ― я знаю, что это неутешаемо.

В конце концов она заговорила сама, когда почувствовала, что на языке оформились слова.

― Тупо как я прожила жизнь, ― хорошо бы ещё за смелой оценочной репликой не было слышно слёз в голосе.

Толик вздохнул глубоко, демонстрируя, что чего-то такого и ожидал, такого настроения. И выдал в ответ нечто длинное, явно заготовленное заранее и более-менее вписавшееся в контекст:

― Арина, я очень хорошо понимаю, как это больно ― когда нет взаимности. Но, оказавшись здесь, ты не почувствовала разве, что только любить и имело смысл?

― Взаимно любить имело смысл.

― Это такая лотерея, эта взаимность. Особенная лотерея, когда речь про романтическую любовь. И что уж там, особенная боль, одна из самых мучительных на Земле. Но по-настоящему тупо было бы не делать ставку вообще, не пытаться, не чувствовать.

Толик прав, но менее тошно от этого не становилось. В этой лотерее она успела сделать только одну ставку ― и разорилась.

― Я мусолю эти мысли бесконечно, Толик. Бесконечно. И всё ещё не могу понять, как так вышло. Годы вместе. Изменял ― ну хорошо, ну изменял. Обидно, больно, но ― жизненно и понятно. Но не любил? Как это так? Я уверена, тут гуляют парочки, наизменявшие при жизни друг другу по сто раз. Гуляют же?

― Может быть. Не в измене, конечно, дело. Что-то глубже. То, что сюда прорастает, оно всегда особенное, выдержанное, длинное. Такое, которое не исчезает ситуативно, за месяц или даже за год. Не исчезает, потому что где-то там на горизонте замаячил другой привлекательный человек. Это всё как-то мелко для любви...

Тлеющие головёшки внутри выпустили болезненный сноп искр. Если так, то это значит ― он не любил её даже в этих самых горах, когда целовал шею, когда фотографировал божью коровку в её волосах, когда намазывал для неё мягкий сыр на хлеб. Все эти барельефы никогда не имели под собой фундамента.

― Как я не замечала?

― Ты любила. Ты делала свою работу. А он... может он из тех, кто пришёл сюда и стал одиночкой?

― Я думала об этом... Но знаешь, он очень любил своего отца, любил брата и его дочь, любил наших кошек. Может, глядя на то, как без условий и перманентно он любит их, я сравнивала это с непостоянными, переменчивыми чувствами ко мне и волновалась... А потом задвигала эти мысли куда подальше. Потому что ― как можно всерьёз заподозрить в нелюбви того, кто столько лет каждый день выбирает просыпаться с тобой в одной кровати?

Толик помолчал, а потом сказал что-то неожиданно освобождающее:

― Я думаю, если бы он знал, что после смерти только настоящая любовь будет иметь значение, он тоже сыграл бы в эту лотерею по-другому. Видимо, просыпаться утром с кем-то истинно любимым не было для него приоритетом, и оттого он просто не замечал, что делает с твоей и своей жизнью.

Впервые за пять дней Арина заплакала слезами, от которых голова очищается, а не опухает.

― Ты прав, Толик, ― рукавом осушая щёки сказала она, ― он не злодей, он просто тоже проиграл в лотерее...

― На наше счастье любовь многогранна. Ты дождёшься тут других, тех, кому ты была дорога.

Мудрый, добрый Толик. Мало того, что он тут, с ней, Арина ещё и вспомнила тех, в чьей взаимности не было сомнений:

― Мама с папой, Аня, Лина, Саша, Тим, Лёля...

― Вот видишь.

― И кошки Карла и Маркса.

Толик засмеялся.

― Карла и Маркса? Ну хорошо, что не Джуга и Швиля.

Они помолчали, наслаждаясь тем, что мгновение безмятежности пробралось в их непростой разговор. Толик наматывал травинку на палец, всё ещё не желая дать покой рукам. А потом Арина спросила, чтобы сохранить непринуждённость и отвлечь беседу от себя, а то всё у них вокруг неё вертится:

― Толик, а ты разве был в кого-то влюблён? Я не помню, кажется, не рассказывал. А то ты так сказал про эту боль невзаимности, с чувством...

И она повернула голову в его сторону. Может, если бы не повернула, Толику бы ещё удалось проконтролировать мимику, придумать быстро толковый ответ и объяснить короткую паузу. Но она посмотрела на него, потому что думала, что это такой лёгкий вопрос, на который он ответит что-нибудь, скорее всего, ироничное. В мгновение, когда она посмотрела, Толик выглядел пойманным за руку шпионом. И слишком надолго замолчал под её взглядом.

Конечно, когда ей было двадцать, она была занята собой ещё больше, чем сейчас, но дело даже не в этом. Она просто не была достаточно опытна, чтобы замечать хорошо спрятанное очевидное. Но ей больше не двадцать. Это понял Толик, это поняла она сама и тут же захотела вернуться в то совсем недалёкое прошлое, в минуту до, где она ещё не задала свой бестактный, как выяснилось, вопрос, где она ещё не догадалась, что...

― Я представлял этот момент при жизни много раз, точно зная, что не позволю ему случиться, ― он смотрел прямо перед собой, вид его был гордый и сдающийся, словно он с достоинством принимает поражение, ― но я не знал, что мы вырастем, умрём и зависнем в вечности...

Арина молчала и не сводила с него взгляд. Если бы были какие-то подходящие слова, она непременно бы их произнесла, чтобы просто его не мучать, не заставлять говорить то, что он никогда не собирался озвучивать. Но ни одна добравшаяся до сознания фраза не ощущалась хоть сколько-нибудь уместной. И Толик продолжил говорить.

― Мне кажется, я понял, что это никогда не будет взаимно ещё до того, как ты заговорила со мной лично. Помнишь, мы все вместе обсуждали тогда, после олимпиады, вопрос про Бориса Годунова? У тебя был высокий хвост и синяя папка в руках, ты так волновалась смешно, думала, видимо, что эти олимпиады имеют значение в жизни. А потом единственная всерьёз стала комментировать мои тезисы из эссе. Все ушли, а ты слушала меня, слушала... Как будто не заметила, что брюки мне коротки, что свитер зашитый, что я сутулый и тебя, семиклассницу, на голову ниже. Но я понимал, конечно, что добрая ты просто очень, историю любишь, и людей вообще любишь, но не меня лично. Опять же, мне очень повезло, что любовь многогранна. Я был тебе чем-то интересен, полезен, заслужил твою такую крепкую дружескую любовь, что ты сидишь со мной рядом даже после смерти и до сих пор приходишь на ту неудобную скамейку за столовой, где мы сидели после пар до темноты...

― Господи, и ты слушал там про Серёжу, и до смерти, и после, ― Арина наконец перестала таращиться на него, поджала ноги и уткнулась лицом в собственные колени.

Толик как будто решал, как это прокомментировать, и после очередного вздоха поражения сказал:

― Я всегда думал, что мои чувства безнадёжны, но, когда появился он, я понял, что раньше все-таки на что-то надеялся.

Джинсы на коленях стали влажные ― опять слёзы. В этой боли не было никакого огня, никаких тлеющих головёшек ― настоящая боль намного страшнее, она тихая и всепроникающая. Арина впервые по-настоящему пожалела, что умерла, а умереть дважды нельзя, и значит, не спастись. Тут она быстрым движением выпрямилась, не успевая за собственной мыслью, и снова уставилась на Толика.

― Ты поэтому... ― это слово до сих пор непроизносимое для неё, ― поэтому?

Вот бы он сейчас покачал головой, усмехнулся и сказал, что она не так много из себя представляла в двадцать лет, чтобы из-за неё люди вешались. Что его жизнь была достаточно тяжёлой, в ней нашлись причины повеситься посерьёзнее неразделённой юношеской любви. Но он ничего этого не говорил и не усмехался, он смотрел под ноги, выбирая, какую травинку сорвать следующей, и просто, спокойно ответил:

― Да.

Арина так же быстро отвернулась и разрыдалась. Оказывается, есть вещи пострашнее, чем муж, который прожил с тобой десять лет, но так и не полюбил.

Горы Кавказа совсем уж абсурдно продолжали торчать вокруг. Ветер создавал тихий шорох, чтобы ранящая тишина между двумя неуместными в этих декорациях людьми звучала чуть тише.

Несколько минут спустя Арина перестала вздрагивать от всхлипов. Она выпрямилась и снова села в пол-оборота к другу. Она подумала: так поступил бы Толик, он не оставил бы её в одиночестве после тяжёлого признания, он не заставил бы слушать рыдания, он бы всем своим видом показал, что рядом, что будет тяжело и плохо, но он будет рядом. Посмотреть на него снова она пока не решалась, поэтому разглядывала то, чем заняты его руки. И сказала хрипло, как будто даже голос опух от слёз:

― Может, тут не рай, а ад?

Толик накрутил на палец очередную травинку и ответил:

― Откуда нам знать, что такое любовь.