34 часть

Виолет закрыла за собой дверь — медленно, почти осторожно, будто дом мог испугаться резкого звука.Тишина внутри была другой. Глухой. Пустой. Слишком большой для одного человека.Её дом был огромным — высокие потолки, широкие лестницы, длинные коридоры. Всё дорогое, идеальное, выверенное до мелочей. И абсолютно холодное.

Она поставила сумку у стены и осталась стоять. Не потому что устала — потому что не знала, куда идти. Раньше это место казалось убежищем. Теперь — просто коробкой из бетона и стекла.

Виолет прошлась по гостиной, провела пальцами по спинке дивана. Всё было на своих местах.Слишком правильно. И в этой правильности ей вдруг отчётливо не хватило хаоса. Не хватило его.

Она вспомнила, как Дилан стоял у плиты и что-то говорил, не оборачиваясь. Как язвил. Как смотрел — иногда слишком внимательно, иногда нарочито равнодушно. Как раздражал её. Как смешил. Она невольно усмехнулась, вспомнив, как он уверенно заявлял, что она «ничего не понимает в нормальной еде», а потом сам пересаливал.Или как делал вид, что ему всё равно, а потом незаметно пододвигал ей стакан ближе.

Хорошие моменты всплывали так же легко, как и плохие. Ссоры. Резкие слова. Его холод, её упрямство. То, как они ранили друг друга — не со зла, а потому что оба не умели иначе. Виолет опустилась на край дивана и закрыла лицо ладонями.

— Глупо... — прошептала она в пустоту.

Но сердце не соглашалось.

В это же время Дилан вернулся домой.

Дверь захлопнулась за его спиной, и дом встретил его тишиной.Не уютной.Пустой.

Он прошёл вглубь, машинально бросил ключи на стол — и замер. Что-то было не так.

Не сразу.Не резко.

Просто... не так.

Он снял куртку, прошёл на кухню — и взгляд сам собой скользнул туда, где она обычно сидела. Пусто.

Он усмехнулся сам себе:— Отлично. Началось.

Но чем дальше он шёл по дому, тем сильнее это ощущение нарастало.Слишком спокойно.Слишком тихо.Слишком неинтересно.

Его дом всегда был таким — строгим, сдержанным, выверенным. Он сам сделал его таким. И раньше это устраивало.Теперь — раздражало.

Он поймал себя на том, что прислушивается. Будто ожидал услышать шаги. Голос. Её недовольное фырканье.Она уехала, — напомнил он себе. Так и должно быть. Но мысль не принесла облегчения.

Он сел в кресло и уставился в одну точку. В голове всплывали обрывки.

Как она смотрела на него утром — настороженно, но без враждебности. Как смеялась, когда он отпускал очередную колкость. Как молчала — и в этом молчании было больше, чем в словах.

— Чёрт, — тихо выдохнул он.

Дом не ответил. Он понял это внезапно и ясно: не хватало не её присутствия как такового — а того, кем он становился рядом с ней. Живее. Резче. Настоящим. И это пугало больше всего. Виолет лежала в своей спальне, глядя в потолок, и думала о нём. Дилан стоял у окна своего дома и думал о ней. Оба злились на себя за эти мысли. Оба понимали, что что-то между ними не закончилось. И оба в этот вечер впервые почувствовали одно и то же — пустота может быть куда громче любого конфликта.

Наступила поздняя ночь — та самая, когда город уже почти не дышит, когда шум гаснет, а мысли, наоборот, становятся слишком громкими.

У Виолет в доме было темно. Не потому что она выключила свет — просто не включала. Она лежала на кровати, поверх одеяла, в той же одежде, в которой вернулась. Потолок терялся в полумраке, и ей казалось, что он давит сверху, будто пространство сжимается. Мысли не давали покоя.

Они ходили по кругу. Дилан. Его голос. Его взгляд. Его дом. То, как он держал её — осторожно, но уверенно.То, как злился. Как кричал. Как потом сожалел.

— Хватит... — прошептала она в пустоту, но это слово не имело силы.

Она перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку, но даже запах собственного дома казался чужим.Слишком стерильным.Слишком одиноким.

Её пугало не то, что она думала о нём. Её пугало как она о нём думала. Не как о враге. Не как о проблеме. А как о человеке, рядом с которым ей было... живо. Это было неправильно. Опасно. Глупо. И именно поэтому мысли не отпускали.

У Дилана ночь была такой же тихой — и такой же беспощадной. Он сидел на краю кровати, локти упирались в колени, руки сцеплены в замок. Свет от уличного фонаря падал через окно, разрезая комнату на полосы.

Он не спал. Даже не пытался.

Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникала она. Не та Виолет, которая язвила и спорила. А та, что молчала. Смотрела. Дрожала, но не ломалась.

— Ты уехала... — тихо сказал он в темноту, сам не зная зачем.

Дом молчал.Его бесило, что её отсутствие злило его. Ещё больше — что он скучал. Он привык контролировать всё: людей, ситуации, исходы. А сейчас не мог справиться даже с собственными мыслями. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Город внизу жил своей жизнью — далёкой, равнодушной.

Так будет лучше, — убеждал он себя. Она в безопасности. У себя. Не рядом со мной. Но сердце не соглашалось. Поздняя ночь тянулась медленно, вязко.Мысли у них обоих путались, накладывались друг на друга, сводили с ума. Два разных дома. Два одиночества. И одно и то же чувство, которое никто из них не хотел называть вслух. Тишина между ними была слишком громкой. И именно она не давала уснуть.

Импульс накрыл его с головой — без предупреждения, без отсчёта, без шанса отступить. Дилан резко встал, так что стул скрипнул и отъехал назад. Он тут же разозлился на этот звук, на тишину вокруг, на сам дом — слишком большой, слишком правильный, слишком пустой.Он прошёлся по комнате быстрыми, рваными шагами, провёл рукой по волосам, сжал пальцы в кулак и тут же разжал, будто не знал, куда деть эту энергию.

— Да чтоб тебя... — выдохнул он сквозь зубы.

Мысли скакали, перебивали друг друга, но все вели в одну точку.Виолет.

Её лицо. Её взгляд, когда она уходила. Эта чертова пауза между словами.И то, как он сделал вид, что ему всё равно.

— Мать твою, Дилан... — хрипло сказал он вслух, усмехнувшись. — Ты идиот.

Он остановился посреди комнаты, резко развернулся, будто только что что-то понял. Нет, он понял давно. Просто не хотел признавать.

— Я не собираюсь сидеть тут, как труп, — бросил он в пустоту. — Не сегодня.

Руки сами потянулись к куртке. Он схватил её, надел на ходу, застёгивая только одну кнопку и тут же бросая это занятие. Дверь он открыл резко, с таким движением, будто вырывался из клетки. На секунду замер на пороге — не из сомнений, а из предвкушения. Сердце билось быстро. Слишком быстро. И ему нравилось.

— Поехали, — коротко сказал он сам себе.

Ночь встретила его холодом и ветром, но он лишь глубже вдохнул, будто этот холод отрезвлял. Шаги ускорялись, движения были резкими, нетерпеливыми. Он даже не думал, какую машину взять — первая попавшаяся оказалась достаточно хорошей.

Дверь — хлоп.Ключ — поворот.Двигатель взревел.

— Держись, — усмехнулся он, вжимаясь в сиденье. — Я еду.

Он выехал резко, почти агрессивно, не заботясь о плавности. Газ — сильнее. Руль — уверенно. Город мелькал, как фон, неважный и второстепенный. В голове было шумно, но не хаотично. Там было решение. Он думал о том, как она смотрела на него утром. Как молчала. Как цеплялась за подушку, будто за якорь.

— Ты даже не понимаешь, что со мной сделала, — пробормотал он, сжимая руль. — Мать твою...

И в этом не было злости. Было признание. Он поймал себя на том, что улыбается. Не ухмылкой. Не маской. А живо, широко, по-настоящему.

— Чёрт возьми, — выдохнул он почти радостно. — Я еду к тебе.

Скорость росла. Мысли обострялись. Он чувствовал себя живым, острым, импульсивным, настоящим — таким, каким был когда-то, до всех игр, планов и масок. И впервые за долгое время Дилан не думал, чем это закончится. Ему было достаточно того, что он едет.

Виолет сидела на краю своего дивана, смотрела в окно на ночной город и чувствовала, как мысли её будто тянули к нему. Она не сразу осознала, что это именно он, что сердце её само шепчет: поеду к нему. Каждое воспоминание о вчерашнем дне, обо всём, что произошло после, всплывало в её голове — и с каждой секундой это ощущение становилось сильнее. Её мысли были как магнит: хаотичные, смешанные страхом и любопытством, но направленные к нему.

— Чёрт... — тихо выдохнула она, глядя на пустую комнату. — Я... хочу...

Она обхватила колени руками и прижала их к груди, пытаясь хоть немного заглушить этот порыв. Её тело само тянулось к действию, к движению, а разум пытался сопротивляться.

— Нет, стоп... Это же безумие... — сказала сама себе вслух, — Но... а что если...

Мысли скакали, сердце колотилось, а разум пытался найти оправдание. Она вспоминала его взгляд, как он был рядом, как заботился о ней, как делал всё аккуратно и спокойно, даже когда она была сломана. И внутри всё клокотало, словно она сама больше не могла ждать.

— Может... просто... поехать? — шептала она, прикусывая губу. — Просто... увидеть его.

Виолет перевела взгляд на телефон, её пальцы дрожали, словно сами подталкивали к действию. Она понимала: это будет риск, это будет импульсивно, но сердце уже решило за неё.

— Чёрт возьми... — сказала она снова, — я еду к нему.

Внутри было одновременно страх, трепет и странное чувство радости, будто сейчас она нарушает все правила, но делает это именно так, как хочет её душа. Каждое движение, каждое решение внутри неё шло к одному: к нему, к Дилану. И чем больше она думала, тем сильнее понимала, что остановиться уже невозможно.

Виолет выскочила из дома так быстро, что волосы развевались по ветру, а сердце стучало бешено, будто хотело вырваться из груди. Она увидела его — Дилана — стоящего на тротуаре, свет фонарей слегка подсвечивал его силуэт. Они оба замерли на мгновение, словно весь мир вокруг перестал существовать.

Она не могла сразу пошевелиться, ступор сковал её тело. Но взгляд Дилана, полный удивления и напряжения, словно говорил то же самое, что и её собственное сердце.

— ... — тихо выдохнула она, не в силах произнести ни слова.

И тут всё произошло одновременно: она бросилась к нему, подпрыгнула, и в следующую секунду Дилан ловил её на руки. Его руки обвили её талию, крепко, уверенно, словно не желая отпускать. Её ноги обвились вокруг него, а руки — за шею, и она прижалась всем телом, чувствуя каждое движение, каждое биение его сердца. Дилан прижал её к себе сильнее, ощущая тепло её тела, мягкость, хрупкость и одновременно силу. Внутри них мгновенно возникла напряжённая, острая энергия, которую невозможно было сдержать.

И тогда они начали целоваться...