Глава 19: Преступление и наказание

Утром следующего дня все старшеклассники Пиа де Саррии были согнаны в просторный, холодноватый актовый зал с высокими потолками и портретами почтенных основателей на стенах. Гул приглушённых голосов, нервный шепот, зевающие лица — атмосфера была полна апатией и любопытством.

На сцене, за массивным дубовым пюпитром, стоял директор. Его обычно невозмутимое лицо было бледным, а вокруг рта залегла твёрдая, напряжённая складка. Он был ужасно зол. Это читалось в каждом его жесте, в том, как он слишком чётко ставил стакан с водой на трибуну, как его пальцы сжимали края пюпитра, будто он с трудом сдерживал порыв швырнуть его в аудиторию.

Он сделал глубокий, шумный вдох, заставляя свои широкие плечи расправиться под строгим пиджаком. Он понимал, перед кем стоит. Дети верхушек общества, отпрыски влиятельных семей, ходячие козыри и потенциальные скандалы. Орать на них — себе дороже. Но и молчать было нельзя.

— Уважаемые ученики, — его голос прозвучал металлически чётко, разносясь по всему залу. — Прошедший вечер... оставил весьма неприятный осадок.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. В зале стало тихо.

— Наша школа всегда гордилась не только академическими успехами, но и своей репутацией. Репутацией места, где воспитывают не только ум, но и характер. Где прививают уважение — к себе, к другим, к нормам, которые, как нам казалось, являются незыблемыми.

Он снова потянулся к стакану, сделал небольшой глоток, выигрывая время, чтобы обуздать гнев.

— Однако некоторые из вас продемонстрировали поразительное пренебрежение к этим нормам, — его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплыл по рядам, ненадолго задерживаясь на лицах, так или иначе связанных с событиями. — Я говорю о моральных нормах. О том самом внутреннем компасе, который должен подсказывать нам разницу между допустимым и недопустимым. Между шуткой и жестокостью. Между смелостью и безрассудством, граничащим с преступлением.

Он отложил стакан и сложил руки перед собой, его пальцы сцепились в тугой узел.

— Мы — не стадо. Мы — сообщество. И сообщество это держится на взаимном уважении и доверии. Когда это доверие подрывается, рушится всё. Рушится сама идея этого места. Поэтому с сегодняшнего дня вводятся новые правила. Все внеучебные мероприятия — только с разрешения администрации и под надзором. Любые попытки запугивания, давления, распространения компрометирующих материалов будут караться самым жёстким образом, вплоть до отчисления. Без оглядки на фамилии и статусы.

Он выпрямился, хмуря брови.

— Запомните: ваши привилегии — не разрешение на аморальное поведение. Они — дополнительная ответственность. Ответственность вести себя так, чтобы вашим семьям не было стыдно, а Пиа де Саррии — не пришлось краснеть.

Глубокая пауза. В зале не шелохнулся никто.

— На этом всё. Разойдитесь по классам. И подумайте над моими словами.

Моника тихо улыбнулась, поймав взгляд Лусии. Гневная речь директора, полная пафоса и угроз, была всего лишь приятным фоном, симфонией, предваряющей главную новость. Та самая новость уже полчаса как гуляла по школьным чатам и теперь обрела официальный статус.

Школьную футбольную команду распустили. Бессрочно. Весь её костяк, гордость и позор Пиа де Саррии, те, кто считал себя неприкасаемыми, — были выставлены за ворота. Отчислены. Навсегда. Причина — «за действия, порочащие честь учебного заведения и представляющие прямую угрозу для учащихся». Сухая канцелярская формулировка, за которой скрывалось накачивание девушек наркотиками, шантаж и изнасилования.

— Ну что, — тихо прошептала Моника подруге, пока зал начинал шумно расходиться. — Я же говорила, что всё обойдётся.

— Обойдётся? — фыркнула Лусия, но её глаза сияли. — Моника, это не обошлось, это триумф!

Скамья, где сидели футболисты, опустела одной из первых. Их могущественная братва растворилась, не оставив и следа.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — раздался рядом с ними умиротворённый голос. Кейн лениво поднялся со своего места в конце ряда, потянулся, как кот, и, щурясь на пронзительное утреннее солнце, улыбался самому себе. Он, естественно, не должен был быть на этой обязательной линейке. Но раз уж прогуливать уроки, то лучше там, где повеселее. — Или, по крайней мере, кончается громко и с эффектом, — добавил он, подходя к ним. Его взгляд скользнул по лицу сестры, выискивая её реакцию. — Некоторые сегодня проснулись в военной академии. Жаль, я не видел их рожи.

— Серьёзно? — спросила Дамиба, глядя на него с подозрением. — Откуда ты это знаешь?

Кейн лишь загадочно улыбнулся, засунув руки в карманы дорогих брюк.

— Я знаю всё, сестрёнка. Особенно то, что происходит в тёмных уголках этого здания, — он кивнул в сторону опустевшей сцены. — Ламин постарался на славу. Доказательства, которые наша семья предоставила директору... ну, скажем так, не оставили тому выбора. Пришлось рубить с плеча, чтобы избежать большего скандала.

Моника замерла. Так вот оно что. Всё это — его рук дело. Его месть. Холодная, точная и безжалостная.

— Он... — начала она, но слова застряли в горле.

— Он просто расчищает поле, — закончил за неё парень, и его улыбка стала чуть менее беззаботной, а взгляд — серьёзнее. — И, кажется, всё это ради защиты кое-какой особы.

Он многозначительно посмотрел на неё, развернулся на каблуках и пошёл прочь, растворяясь в толпе, оставив брюнетку наедине с гудящей головой и новым щемящим чувством, в котором смешались благодарность, страх и какая-то невероятная горькая нежность.

***

Спасительное онемение после линейки постепенно отпускало, и на его месте в груди у Моники зашевелилось что-то тёплое и настойчивое — сильная, почти физическая потребность отблагодарить Ламина. За всё. За риск, за правду, за ту невидимую защиту, о которой она, возможно, даже не догадывалась.

Но как? У него было всё: деньги, статус, внимание. Её скромный подарок показался бы жалким, а её внимание — назойливым, как и всегда. Оно скорее раздражало его, чем привлекало. Наверное...

Наверное, единственное, что могло хоть как-то передать её чувства — это что-то сделанное своими руками. Что-то простое, но искреннее. Поэтому она твёрдо решила: приготовит ужин. Что-нибудь действительно вкусное. Тренировка должна была подойти к концу, но обычно Ламин возвращался сильно позже, задерживаясь в спортивном городке или решая какие-то свои дела. Времени у неё должно было быть предостаточно.

Она вернулась домой, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в тёплые, медовые тона. Скинув с себя объёмную толстовку и переобувшись в мягкие домашние тапки, девушка направилась в гостиную, уже прокручивая в голове рецепт пасты с трюфельным соусом.

Шаг за порог гостиной. И мир резко остановился.

Её планы, её тихая благодарность, её смутная надежда — всё это разбилось в дребезги о одну-единственную картину.

На диване, в луже вечернего солнца, две фигуры. Ламин. И Алекс.

Они не просто сидели. Они сплелись в страстном, почти яростном поцелуе. Его рука впилась в её бедра, её пальцы сжали ткань его футболки на спине. Одежда была смята, дыхание сбито. Воздух в комнате казался густым и тяжёлым, наполненным их жаром.

Моника застыла на пороге, словно её вогнали в пол. Лёгкие отказались вдыхать. Сердце совершило один оглушительно громкий удар о рёбра — и замерло.

И тут Алекс приоткрыла глаза. Её взгляд, мутный от страсти, скользнул по сопернице, стоящей в дверях. И на её губах, прямо над плечом Ламина, расплылась медленная, победоносная, ядовитая улыбка. Она не отрывалась от поцелуя, но этот взгляд, эта улыбка — они кричали громче любого слова.

«Видишь? Он мой. Всегда был и будет. Твоя благодарность никому не нужна. Ты здесь лишняя».

Дамиба отшатнулась, спина больно ударилась о косяк двери. Звон стоял в ушах. Она развернулась и почти побежала обратно в прихожую, хватая ртом воздух, который никак не хотел заполнять лёгкие.

Ей казалось, что её сейчас вырвет. От обиды. От унижения. От той чудовищной глупости, с которой она поверила, что его слова правдивы, что что-то может измениться.

Она действовала на автомате, движимая слепым, животным порывом — бежать. Подальше от этого дома, от этой картины, от этого предательского жара в глазах.

Пальцы дрожали, когда она натягивала только что сброшенную толстовку. Ткань пахла домом, и этот запах теперь вызывал тошноту. Она схватила первую попавшуюся сумку, сунула в неё телефон и кошелёк, не глядя.

Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что вздрогнула вся прихожая. Свежий вечерний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения — в горле стоял ком, а в глазах плясали чёрные пятна.

Она почти бежала по тротуару, лихорадочно тыкая в экран телефона. Пальцы плохо слушались, смазывая отпечатки по стеклу.

— Лу... — её голос сорвался на полуслове, когда та ответила. — Я... я еду к тебе. Можно?

— Мони? Ты в порядке? Ты плачешь? — голос подруги сразу стал тревожным.

— Нет. Да. Не знаю, — она выдохнула, смахивая с щеки предательскую слезу тыльной стороной ладони. — Мне нужно к тебе. Сейчас.

— Конечно, давай быстрее. Дверь будет открыта.

Моника отключилась, вызвала такси и застыла на краю тротуара, обняв себя за плечи, будто пытаясь сдержать внутреннюю дрожь. Мысли путались; в голове снова и снова проигрывался тот мерзкий кадр: его спина, её руки, эта улыбка...

Все это было отличным предлогом для того, чтобы вновь прыгнуть в объятия бывшей.

Паула. Мысль пронеслась, словно спасательный круг. Паула легла в больницу с какой-то инфекцией, с ней всё в порядке, но её не будет дома. Не придётся никому ничего объяснять, ни на кого натыкаться. Можно просто упасть на диван у Лусии и... и не думать.

Машина подъехала быстро. Моника ввалилась на заднее сиденье, бормоча адрес. Уткнулась лбом в прохладное стекло и закрыла глаза, но под веками тут же вспыхнуло то же изображение. Она снова резко их открыла.

Таксист что-то пробормотал под нос о пробках, но она не слушала. Она смотрела на мелькающие огни города, на чужие жизни за стёклами машин, и чувствовала себя абсолютно разбитой.

Она вытирала лицо рукавом толстовки, снова и снова, пока кожа не начала гореть. Слёзы были признаком слабости, а она не могла себе этого позволить. Не перед ним. Не перед ней.

Машина тронулась, увозя её от дома, который на секунду показался ей почти что своим, и от человека, который снова, с такой лёгкостью, растоптал её.

Моника с силой выдохнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Глупая. Наивная, глупая девочка, которая поверила в сказку. Которая подумала, что его холодность — это маска, а не суть. Что его поступок был чем-то большим, чем просто расчётливой местью Ксавье.

Машина резко затормозила перед светофором, и она чуть не ударилась о переднее сиденье. Таксист буркнул извинение, но она даже не вздрогнула. Она была парализована внутри.

Он целовал её. Со страстью. С тем самым огнём, которого, как она думала, в нём нет. Или есть — но только для других. Для таких, как Алекс. Для тех, кто соответствует его миру, его статусу, его правилам.

А она? Она была ошибкой. Временным помешательством. Даже не интрижкой, а просто девушкой, которую он старался «держать подальше».

Слёзы снова подступили к глазам, предательские, обжигающие. Она яростно смахнула их, ненавидя себя за эту слабость. Нет. Она не будет плакать из-за него. Не позволит ему сделать из себя жертву.

Машина свернула на знакомую улицу. Огни в окнах Лусии горели приветливо, обещая безопасность и забвение. Хотя бы на время.

Такси остановилось. Девушка расплатилась, почти не глядя, и вышла на тротуар. Ночной воздух снова ударил в лицо, но на этот раз он пах свободой. Временной, хрупкой, но свободой от того ада, который она оставила позади.

Она глубоко вдохнула, подняла голову и твёрдо направилась к подъезду. Дверь, как и обещала Лусия, была не заперта.

Она вошла, и первый же взгляд на обеспокоенное лицо подруги заставил её защиту дать трещину. Губы задрожали.

— Он... они... — выдохнула она, и голос её сломался.

Больше слов не потребовалось. Лусия открыла объятия, и Моника утонула в них, наконец позволяя телу содрогаться от беззвучных, горьких рыданий. Здесь не было его осуждающих глаз и её победной улыбки. Только тишина квартиры, тёплое плечо подруги и щемящая боль, которая, она знала, будет заживать очень и очень долго.

— Боже, Мони, что случилось? — шатенка схватила её за руки, таща в свою комнату. — Ты вся трясёшься!

— Они... — голос брюнетки сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Она сглотнула ком в горле, пытаясь собраться. — Я пришла домой... а они там... на диване... вместе.

Лусия замерла с широко раскрытыми глазами, медленно опускаясь на диван рядом.

— Вместе? — переспросила она, не веря своим ушам. — Ламин и... Алекс? Снова? Но... как? После всего, что она...

— Целовались, — выдохнула Дамиба, и слова полились потоком, сбивчивые и полные недоумения. — Я не поняла... Он же её ненавидит! Он же говорил, что это всё лишь для дела... после того, как она...

Лусия резко встала, схватив свой телефон с журнального столика.

— Ты ничего не понимаешь! Это бред! Полный бред! — её пальцы быстро задвигались по экрану. — Мони, да все СМИ об этом трубили! Она же ему изменила! Прямо в прямом эфире! Смотри!

Она сунула телефон Монике в руки. На экране застыл кадр: Алекс в каком-то баре, её лицо крупным планом, а за её спиной — другой парень. Заголовок кричал о «горячем романе» и «публичном унижении Ламина Ямаля».

— Была прямая трансляция, — голос Лусии дрожал от возмущения. — Все видели! Он потом пошёл в разгул! И теперь... теперь он снова с ней? После этого?

Моника молча смотрела на экран, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она думала, что стала свидетелем триумфа Алекс. А оказалось — она увидела нечто гораздо более странное и унизительное... для самого Ламина.

— Он что, с ума сошёл? — прошептала она, отдавая телефон. — Она выставила его на посмешище перед всей страной! И он... он принимает её назад? Целует её у нас дома на диване?

Лусия яростно трясла головой.

— Это не он сошёл с ума. Это она какая-то ведьма! Должно быть, у неё есть на него что-то. Шантаж. Или он... — она замолчала, на её лице отразилось внезапное прозрение. — Или он настолько в ней зависим, что готов простить вообще всё. Они уже сходились под прошлый Новый год, но потом снова расстались. Это бред!

Они сидели в гнетущем молчании, осознавая весь ужас этой ситуации. Это было хуже, чем измена. Это было добровольное унижение. Саморазрушение.

— Придурок, — наконец выдохнула Моника, и в её голосе не было злорадства, только горькая жалость. — Они друг друга стоят.

Она откинулась на спинку дивана, чувствуя, как гнев и отвращение медленно сменяются ледяным, всепоглощающим недоумением. В голове крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка: зачем?

Лусия мрачно кивнула, уставившись в одну точку на стене.

— Абсолютно. Два сапога пара. Она — нарциссичная стерва, готовая на всё ради внимания. Он... — она замолчала, подбирая слова. — Он просто не может без этой драмы. Без этого яда. Здоровые отношения его, видимо, не возбуждают.

— Но ведь это же унизительно, — прошептала Моника, глядя на свои руки. — Публично простить такое... Все будут над ним смеяться. Все уже смеются.

— Для них это не унижение, Мони, — шатенка горько усмехнулась. — Это часть их жизни. Она изменяет ему на всю страну. Он уходит в запой. Потом они мирятся. Играют в идеальную парочку. Потом снова ссорятся. И так по кругу. Это же какой-то дурдом!

— Цирк с конями, — беззвучно согласилась Дамиба, глядя в потолок. — И мы все — зрители. А они — клоуны, которые сами не понимают, зачем выходят на арену.

Лусия фыркнула:

— Да уж. Только клоуны обычно смешные. А это... это грустно как-то. Унизительно.

Они замолчали. Гнев испарился, оставив после себя тяжёлое, горькое послевкусие. Ревность? Нет. Сейчас Моника не ревновала. Ей было... противно. Противно за него. За то, что он позволил себя так унизить. За то, что он, сильный, умный, властный Ламин, превратился в марионетку в руках этой ядовитой куклы.

Подруга резко встала и прошлась по комнате.

— Знаешь, что самое противное? Теперь все будут говорить только об этом. Забудут про Ксавье, про его уродов, про то, что ты чуть не пострадала. Весь фокус сместится на их дешёвую мыльную оперу. А они только и рады.

Брюнетка закрыла глаза. Да. В этом был весь Ламин. Сначала — благородный мститель, почти герой. А теперь — жалкий любовник, бегущий назад к той, что публично плюнула ему в душу.

— Мне его жаль, — неожиданно для себя сказала она.

Лусия остановилась и посмотрела на неё с изумлением.

— Жаль? Его? После всего?

— Не его, — поправилась Моника, открывая глаза. В них стояла усталость. — Жаль того человека, которым он мог бы быть. Если бы не она. Если бы не эта... зависимость.

Она встала и подошла к окну. За стеклом был обычный вечер, обычные люди, обычные жизни.

Телефон на столе завибрировал, разрывая тягостную тишину. Моника вздрогнула. На экране светилось имя «Кейн». Она с раздражением сбросила вызов.

— Ещё один... — пробормотала она, возвращаясь к наблюдению за улицей.

Но телефон тут же снова зазвонил. С тем же именем. С упрямством, свойственным только её брату.

— Чего? — резко бросила она в трубку, не скрывая раздражения.

— Судя по интонации и заплаканному голосу... ты была дома, — горько усмехнулся он. Его голос звучал неестественно серьёзно, без привычного балагурства. — Где ты сейчас?

— Какая тебе разница? — огрызнулась Моника, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он знал.

— Я хочу приехать, — заявил он просто.

— Я у Лусии. У нас девичьи посиделки, — она попыталась сделать голос максимально отстранённым и небрежным.

— Лесбиянская тусовка? Отлично, такое я люблю, — парировал Кейн, и она услышала, как на его фоне хлопнула дверца машины. — Уже еду.

— Я не приглаша... — начала она, но в трубке уже раздались короткие гудки.

Она опустила телефон, глядя на него с смесью ярости и недоумения.

— Что? — спросила Лусия, видя её выражение лица.

— Кейн. Едет сюда.

— Что?! Почему? Как он вообще...?

— Видимо, тоже их застал, — тихо сказала Дамиба, всё ещё глядя на тёмный экран. — Или был изначально в курсе всего.

В её голосе прозвучало нечто странное. Не злость, а скорее растерянность.

Лусия подняла брови.

— Как ты думаешь, он знал о том, что Ламин и Алекс действительно сойдутся?

— Без понятия, — пожала плечами Моника. — Ещё до конца не уверена, могу ли я ему доверять, — Моника нервно провела рукой по волосам, всё ещё сжимая телефон в потной ладони. Идея, что Кейн мог быть в курсе — или, что хуже, быть соучастником этого спектакля — заставляла её кровь стынуть в жилах. — Он мастерски играет на всех полях. Мог знать. Мог даже подтолкнуть Ламина к этому «примирению» ради какой-то своей выгоды. Или просто прикола ради.

Она вспомнила его ухмылку, его вечное «я просто наблюдаю за цирком». Этот цирк теперь включал и её боль.

За окном послышался нарастающий рокот мотора, слишком громкий для этой тихой улицы. Затем резкий скрип шин о асфальт и оглушительная автомобильная сирена, на секунду оглушившая всё вокруг.

— О боже, — прошептала Лусия, закатив глаза. — И он, как всегда, устроил представление.

Моника подошла к окну и отодвинула край шторы. Под окном, криво припарковавшись, стоял ярко-розовый спорткар — машина, которую было невозможно не заметить. Сам он уже вылезал из-за руля, одетый в нелепо пёструю футболку, и с преувеличенной нежностью нёс в руках... три огромных картонных коробки с чем-то, что выглядело как коктейли, и несколько пачек чипсов.

— Ну что, девочки, вечеринка начинается! — прокричал он в сторону окна, хотя вряд ли мог их видеть, и направился к воротам, на ходу пытаясь достать телефон.

Дамиба отшатнулась от окна.

— Я не готова для этого, — прошептала она Лусии. — Если он сейчас будет шутить про это... я его прибью.

— Расслабься, — шатенка положила руку ей на плечо, хотя её собственное лицо выражало лёгкую панику. — Если что, я лично ему надену кляп.

— А у тебя он есть? — приподняла брови Моника, на что получила хитрый взгляд.

Раздался оглушительный стук в дверь — не звонок, а именно стук, как будто кто-то пытается выбить её плечом.

— Открывайте, доставка пиццы и моральной поддержки! — донёсся голос Кейна.

Лусия глубоко вздохнула и направилась открывать.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Кейн, сияя самой безумной своей ухмылкой. Он вручил Лусии чипсы, прошагал внутрь и, не говоря ни слова, сунул одну из бутылок прямо в руки сестре.

— Пей. В нём достаточно алкоголя, чтобы забыть даже собственное имя, не то что имена каких-то там недоразумений,— объявил он. Его глаза блестели азартом, но в их глубине таилась нехарактерная для него наблюдательность. Он изучал её лицо, ища следы слёз.

Моника молча приняла стакан. Холодок от него приятно обжёг ладонь.

— Ты пришёл поиздеваться? — спросила она, пряча взгляд в ярко-красную жидкость.

Кейн сделал глоток из своего стакана и плюхнулся на диван рядом с ней, развалившись с театральным вздохом.

— Смеяться? Дорогая сестрёнка, я пришёл выразить своё глубочайшее соболезнование по поводу плохого вкуса Ламина. Ненавижу Алекс, — он сказал это легко, почти небрежно, но Моника поймала тот самый подтекст. Он не отрицал, что знал. Он просто менял пластинку.

— Ты в курсе был? — прямо спросила она, не в силах больше терпеть.

Кейн замер на секунду, его маска шута на мгновение сползла, обнажая что-то более серьёзное и усталое.

— Что я знаю, так это то, что некоторые люди обречены наступать на одни и те же грабли, — уклончиво ответил он. — А наше дело — стоять в стороне и не дать этим граблям ударить тебя по лбу. Ламин мне лично клялся, что никогда больше не сойдётся с этой змеёй. Если бы я знал, то не допустил этого. Так что давай, пей своё зелье и смотри со мной тупой фильм. Забудь про дураков.

Моника посмотрела на его глупое выражение лица, на слишком яркие коктейли, на его ухмылку, которая сейчас казалась не дразнящей, а... защищающей. Он не стал отрицать и не стал оправдываться. Он просто приехал. С алкоголем и попкорном. И в его безумном, эгоцентричном стиле это был самый искренний жест заботы, на который он был способен.

И она вдруг почувствовала неожиданную волну тепла к своему невыносимому брату. Да, он был циником, балагуром и мастером устраивать хаос. Но он был её хаосом. И в этот момент его хаос был именно тем, что ей нужно было.

— Ладно, — выдохнула она, и её голос наконец смягчился. Она поднесла стакан к губам. Сладковато-кислый вкус клубники и что-то покрепче ударили в нос. — Но только если будем смотреть что-то очень, очень глупое. Без намёков на драмы, романы и прочую ерунду.

— Я уже всё предусмотрел! — Кейн достал из внутреннего кармана пиджака диск с кричащей обложкой какого-то старомодного боевика с огромными роботами. — Сплошные взрывы, ноль смысла. Идеально, чтобы стереть мозги.

Лусия, наконец расслабившись, фыркнула и устроилась поудобнее в кресле с огромной миской чипсов, которую Кейн тут же у неё перехватил.

— Эй, это моя порция! — возмутилась она, но беззлобно.

— Плата за вход, — невозмутимо заявил парень, запихивая в рот полную горсть. — И за моральные страдания, вызванные необходимостью терпеть ваши женские вздохи.

— Ага, конечно, — Лусия закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. Она пододвинула миску так, чтобы всем было удобно. — Давайте уже своё шоу фриков начинать. Двигайся, Кейн, не занимай весь диван!

Он с преувеличенной обидой подвинулся, освобождая место между собой и Моникой, и тут же перекинул ногу через её колени с комфортом давнего друга, который знает, что ему всё простят. И что удивительно — Моника не оттолкнула его. Наоборот, это глупое, немного детское вторжение в её личное пространство показалось ей утешительным. Напоминанием о том, что не всё в этом мире предаёт и ранит.

Вечер, который начался как кошмар, медленно, но верно превращался во что-то другое. Громкие взрывы с экрана, идиотские шутки Кейна, который комментировал каждую сцену, возмущённые вскрики Лусии: «Да замолчи ты уже!», тёплое плечо брата и вкус чипсов — всё это сложилось в нелепый, но такой нужный кокон.

Моника пила свой коктейль, смеялась над глупостями и чувствовала, как тяжёлый камень внутри понемногу тает. Она украдкой взглянула на Кейна, который с полной самоотдачей изображал смерть главного злодея, и почувствовала волну странной, почти нежной благодарности. Он мог бы быть где угодно, но он был здесь. Со своей дурацкой пиццей, ужасным вкусом в кино и единственно правильным способом заботы — через абсурд.

Нет, боль никуда не делась. Предательство и унижение всё ещё жгли изнутри. Но прямо сейчас, зажатая между своим безумным братом и лучшей подругой под оглушительные взрывы плохого кино, она чувствовала себя в безопасности. И это было лучшее лекарство из всех возможных.

***

( tg: spvinsatti )