Глава 18: Апофеоз

С того вечера Ламин растворился. Его отсутствие повисло в воздухе не гулкой пустотой, а скорее привычной паузой — той, что никто, кажется, даже не заметил. Никто не спрашивал за завтраком, не строил догадок, не поднимал тревоги. Его пустой стул у окна, его нетронутые вещи в комнате — всё это воспринималось семьёй с таким же равнодушием, как смена погоды за окном.

И это бесило Монику больше, чем его вечное язвительное присутствие.

Неужели тот разговор… испугал его? Мысль вертелась навязчивым жужжанием в голове, пока она механически перекладывала учебники в школьном шкафчике. Щелчок замка прозвучал слишком громко в пустом коридоре. Четыре дня. Целых четыре дня он не мозолил ей глаза своим высокомерным взглядом, не бросал колкостей, не стоял на пути, загораживая собой весь свет.

Она выдохнула, прислонившись лбом к прохладному металлу шкафчика. Должно быть, к лучшему. Именно так. Мир стал тише, спокойнее, воздух чище без его раздражающего дорогого парфюма и скрытой насмешки.

Но почему же тогда её взгляд сам каждый день искал дома его высокую фигуру? Почему ухо ловило знакомый тембр голоса, которого заведомо не могло быть рядом? И почему это молчаливое, всеобщее принятие его исчезновения вызывало внутри жгучую, необъяснимую тревогу?

Будто все знали какую-то простую, очевидную истину, которую от неё одной тщательно скрывали. А она осталась наедине с дурацкой догадкой, что, возможно, стала причиной его бегства. Словно она была настолько отвратительна, что даже он, вечный камень на её пути, предпочёл ретироваться.

Она резко захлопнула шкафчик, чтобы заглушить этот навязчивый внутренний вопрос. Зеркальце на внутренней стороне дверцы вздрогнуло, показав её собственное лицо — слишком бледное, с тенью недоумения в глазах.

«К чёрту», — сурово приказала она себе, разворачиваясь к классу. — «Ему просто… есть чем заняться. Важными делами. Футбольными делами. Не до тебя».

Но сомнение, колючее и настырное, уже пустило корни где-то глубоко внутри, отравляя сладкий вкус временной свободы.

Подруги шли по шумному школьному коридору, направляясь в столовую, когда Лусия наконец выпалила:

— Ладно, сдавайся. Что случилось? Ты ходишь как привидение уже который день.

Моника лишь пожала плечами, отводя взгляд к ярким стенгазетам на стенах.

— Ничего особенного. Просто не выспалась.

В столовой запах жареной курицы и специй витал в воздухе, смешиваясь с гамом голосов. Дамиба машинально взяла поднос и пошла вдоль линии раздачи, но вид жареной картошки и сочного бифштекса вызывал у неё тошноту. В горле стоял ком. Всё же она положила себе салат и кусок безвкусно выглядевшего пирога — надо же что-то есть.

Они устроились за дальним столиком у окна. Брюнетка ковыряла вилкой зелёные листья, когда за её спиной раздался нарочито громкий сладковатый кашель.

— Кхм-кхм.

Подруги подняли глаза. Перед ними стояла одна из свиты Алекс — девушка с идеальными волосами, кукольным макияжем и язвительной ухмылкой на губах. Моника и Лусия переглянулись — ни к чему хорошему это не вело.

— Меня попросили передать вам кое-что, — девушка протянула белый глянцевый конверт с золотым тиснением. — Приглашение.

Моника медленно приняла конверт, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Лусия нервно усмехнулась. Приглашение? От Алекс? Серьёзно?

— Отказы не принимаются, — быстро, словно отрепетированную фразу, бросила незнакомка и растворилась в толпе, прежде чем они успели что-либо возразить.

— Что-то я чувствую подвох, — нахмурилась шатенка, ковыряя свой пудинг. — Большой-пребольшой подвох.

— Не ты одна, — пробормотала Моника, с неловкостью вскрывая конверт ногтем.

Внутри лежала толстая карточка. Она вытащила её... и разинула рот. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной.

Кричащий золотой шрифт гласил:

«Приглашаем вас на вечеринку в честь возобновления отношений Алекс Падильи и Ламина Ямаля».

Лусия, подглядев через плечо, ахнула:

— Что за... Неужели он снова сошёлся с этой змеёй?!

Моника молчала, сжимая карточку так, что края впились в ладонь. В ушах стоял шум. Вот оно. Вот куда он пропал. И вот почему никто не был удивлён.

***

Огромный особняк семьи Падилья возвышался во тьме. Свет из сотен окон лился на ухоженный газон, смешиваясь с назойливыми вспышками лазерных установок. Глухой удар басов от музыки отдавался в груди даже здесь, за массивными коваными воротами.

Моника стояла, вцепившись в тонкие бретельки своего вечернего платья, купленного наспех из чёрного бархата. Она не собиралась сюда приходить. Эта затея отдавала такой дешёвой, откровенной провокацией, что её тошнило. Весь этот пафос, вся эта показуха — чистой воды спектакль, поставленный Алекс специально для неё.

— Мони, дыши, — Лусия, сияющая в серебристом платье, сжала её локоть. — Мы же просто заглянем. Посмотрим, что за цирк они устроили. И уйдём. Обещаю.

— Это ловушка, — прошептала девушка, глядя, как у подъезда останавливаются очередные дорогие машины, выпуская нарядных гостей. — Она хочет, чтобы я это видела.

— А мы хотим ответов, — твёрдо сказала Лусия, поправляя причёску. — Ты действительно веришь, что Ламин мог вернуться к этой... к этой...

Она не договорила, лишь брезгливо поморщилась. Дамиба молча покачала головой. Нет, не верила. Но чёрвячок сомнения точил изнутри. А что, если он просто использовал тот разговор как предлог? Что, если он всё это время...

— Они друг друга стоят.

— Пошли, — шатенка решительно потянула её за собой к входу. — Либо смотрим в глаза этому монстру, либо мы трусихи.

Двери распахнулись перед ними, обрушив водопад звуков, света и густого, сладкого запаха духов и алкоголя. Дом внутри был ещё более чудовищным, чем снаружи: хрустальные люстры размером с автомобиль, мраморные полы, по которым скользили тени танцующих, и повсюду — море улыбающихся, пустых лиц.

Моника почувствовала, как её платье кажется слишком простым, а макияж — недостаточным. Она была серой мышкой на пиру гигантов.

— Ничего, — будто угадав её мысли, прошептала Лусия на ухо. — Ты в тысячу раз лучше всех этих кукол вместе взятых.

Они протиснулись в главный зал, где пульсировала музыка. И тут Моника увидела их.

В дальнем углу, на низком бархатном диване, полускрытые полумраком и движением толпы, сидели они. Алекс в своём платье цвета кровавого рубина расположилась на коленях у Ламина; её руки обвивали его шею, а губы что-то нашептывали ему на ухо. Она казалась воплощением довольной кошки, получившей не только сливки, но и всю ферму.

А Ламин...

Ламин сидел отстранённо. Его поза была неестественно прямой; одна рука лежала на колене, сжимая бокал с тёмной жидкостью так, что костяшки пальцев побелели. Вторая висела вдоль тела, даже не касаясь Алекс. Его взгляд был устремлён куда-то поверх голов толпы, в никуда; стеклянный и абсолютно пустой. Он не улыбался. Не отвечал на её шепот. Казалось, он просто терпит её присутствие как неизбежное и крайне неприятное наказание.

Падилья что-то сказала, заливаясь тихим воркующим смешком и прижавшись щекой к его плечу. Парень даже не дрогнул. Только его взгляд, блуждающий по залу, на секунду наткнулся на Монику.

И в его глазах — всего на долю секунды — мелькнуло что-то живое. Что-то острое и мучительное. Стыд? Предупреждение? Отчаяние? Она не успела понять.

Он тут же отвёл глаза, снова превратившись в холодную, отстранённую статую.

Дамиба почувствовала, как пол уходит из-под ног. Это было хуже, чем если бы он обнимал Алекс со страстью. Эта мёртвая покорность, эта молчаливая пытка...

— О боже, — прошептала Лусия, сжимая её руку. — Это же просто... спектакль. Жуткий спектакль.

Алекс, словно почувствовав их взгляд, медленно повернула голову. Её губы растянулись в медленной, торжествующей улыбке, полной ядовитого удовольствия. Она поймала их шок, их недоумение — и наслаждалась им. Она подняла бокал в их сторону в немом, насмешливом тосте.

Моника сглотнула ком в горле. Правила игры были ясны. Падилья выиграла этот раунд, даже не встав с его колен. А Ламин... Ламин был всего лишь разменной монетой, призом, который нужно было демонстративно выставить напоказ. И самое ужасное — он, казалось, понимал это.

Лусия решительно потянула Монику за рукав, уводя её из главного зала в чуть более тихий коридор, где гул музыки превращался в приглушённый рокот. Они притулились у высокой вазы с искусственными орхидеями, скрытыми от посторонних глаз.

— Ты это видела? — выдохнула Лусия, её глаза были круглыми от возмущения. — Это же унизительно! Для них обоих, чёрт возьми!

Моника молча кивнула, прислонившись спиной к прохладной стене. В ушах ещё стоял тот образ: её воркующая, как голубка, и он — застывший, будто на траурной церемонии.

— Он выглядел так, будто его везут на эшафот, а не празднуют воссоединение, — прошептала она, глядя куда-то в пространство перед собой.

— Воссоединение? Мони, да это цирк! — шатенка яростно взмахнула руками. — Алекс просто выставляет его чучелом, чтобы досадить тебе. Это так по-детски, что аж тошно!

— Но почему он позволяет это? — голос Дамибы дрогнул. — Не могла же она его силой заставить?

Лусия нахмурилась, перестав жестикулировать.

— В этом-то и загвоздка. Что-то случилось. Что-то, что заставило его подчиниться, — она посмотрела на Монику с внезапной тревогой. — Ты с ним в последнее время не... не ругалась особенно жёстко?

Девушка покачала головой, чувствуя, как в груди завязывается новый, тугой узел тревоги.

— Тот разговор... он был странным. Он сказал, что всё это — ошибка. И что это нездорово. А потом... исчез.

— Ошибка? — Лусия прищурилась. — Что он имел в виду?

— Я думала, что он про нас... про те чувства, которые, как он решил, у меня есть. — Моника сжала руки в кулаки. — Но теперь... теперь я не уверена. Может, он не про это. Может, его к чему-то принудили. Или шантажируют.

Они замолчали, прислушиваясь к доносящемуся из зала смеху и музыке. Веселье за стеной казалось фальшивым и зловещим.

— Так что мы делаем? — спросила подруга, понизив голос до шёпота. — Уходим? Или пытаемся выяснить, что за спектакль здесь устраивают?

Дамиба глубоко вдохнула, выпрямляясь.

— Нет, мы остаёмся. Если это ловушка, то Алекс ждёт, что я побегу с раскрасневшимися щеками, — она бросила взгляд в сторону зала, где царствовала её «соперница». — Но я не дам ей такого удовольствия. Если она хочет показать мне, что он её, пусть показывает. А мы... мы будем улыбаться и аплодировать. А заодно присмотримся повнимательнее.

Лусия с одобрением ухмыльнулась.

— Атакуем вежливостью? Люблю это! — она поправила своё серебристое платье. — Ну что ж, тогда пошли, актриса. Изобразим самый искренний восторг на этом празднике лицемерия.

Они обменялись понимающими взглядами и снова вошли в шумный зал.

В глубине души, в самой тёмной и эгоистичной её части, таилась крошечная, ядовитая надежда. А что, если это всё — из-за неё? Из-за того разговора, из-за её признаний, из-за той невыносимой близости, что повисла между ними в темноте? Что если он сбежал к Алекс от собственного желания, от страха перед тем, что он чувствовал к ней, Монике? Эта мысль согревала по-своему, придавая ей жалкую значимость. Она была настолько опасной, что могла сломать ему жизнь.

Но тут же, холодной волной, накатывало другое, куда более логичное и оттого — ужасающее объяснение. Алекс. Его первая любовь. Та, что всегда будет иметь над ним власть. Та, с кем связаны годы общей истории, страсти, боли. Что, если он просто не удержался? Сломался? Вернулся на привычное, накатанное дно, потому что оно — проще, чем разбираться в новых, сложных и пугающих чувствах?

«Он просто любит её», — прошептал ледяной и беспощадный внутренний голос. Всё всегда сводилось только к ней. Моника не была даже просто развлечением, лишь помехой, ошибкой. А теперь всё вернулось на круги своя.

От этой мысли её тошнило. Бесило. Выворачивало наизнанку. Это было так банально, так избито и так унизительно. Быть вторым сортом. Запасным аэродромом. Глупой девочкой, которая поверила, что может значить для него что-то большее, пока его настоящая женщина не щёлкнула пальцами.

— Хочешь выпить? — спросил незнакомый парень.

Моника оглянулась. Лусия болтала с каким-то парнем, нагручивая локон на палец. Её охватила тревога. Хоть она и не знала его, парень был явно не из круга Ксавье; инстинкт самосохранения сработал на максимум.

Внезапно за её спиной раздался низкий, сдавленный голос, от которого по спине побежали мурашки:

— Она не будет.

Незнакомый парень, будто получив электрический разряд, отшатнулся и мгновенно растворился в толпе.

Дамиба медленно обернулась. Перед ней стоял Ламин. Его лицо было бледным и напряжённым, в глазах горел холодный, почти панический огонь.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел он, не двигаясь с места. — Тебя здесь не должно быть.

Моника язвительно ухмыльнулась, собрав всю свою показную браваду:

— Ага, папуля, конечно. Прости, что нарушила твой трогательный вечер. Поздравляю, кстати, с воссоединением с возлюбленной. Очень трогательно. Прямо до слёз.

Ламин закатил глаза с таким раздражением, будто она сказала нечто невероятно глупое.

— Я с ней завтра же расстанусь.

Моника приподняла брови; её фальшивая улыбка сползла с лица.

— Чего?

— Пора разобраться с Ксавье, — сквозь зубы проговорил Ямаль, скрестив руки на груди. Его взгляд метнулся по залу, выискивая кого-то. — Эта вечеринка — способ выманить всю его компашку. Увидят тебя, сразу поймут, что это западня.

В голове у брюнетки всё перевернулось.

— То есть... ты сошёлся с Алекс только ради этого?

— Да, — отрезал он, не глядя на неё. — Поэтому хватай под ручку свою подружку и проваливай, пока тебя особо никто не заметил.

Она замерла, переваривая информацию.

— Тебе не кажется, что моё отсутствие, наоборот, заставит их сомневаться? — парировала она. — И что ты вообще собираешься делать? Устроить тут перестрелку?

— Ловить на живца, — его губы искривились в безрадостной ухмылке. — Всё уже подготовлено.

— И кто нажива? — спросила Моника, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Мы привели подругу; она поможет, — он мотнул головой в сторону группы девушек, среди которых Моника с удивлением узнала одну из жертв предыдущей вечеринки, теперь выглядевшую ещё более нервной и бледной. — Она всё заснимет. Дальше — дело техники.

Он снова посмотрел на Монику, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Тебе здесь не место. Это может быть опасно.

Но вместо того чтобы испугаться, Дамиба выпрямилась. Страх сменился жгучим любопытством и странным желанием остаться.

— Опасно? — она фыркнула. — А что, Ксавье пришёл с армией? Или он теперь стреляет из глаз?

— Моника...

— Нет, — она перебила его, поднимая подбородок. — Если это ловушка, то я хочу посмотреть, как она захлопнется. Я уже в центре этого цирка. Может, я даже смогу помочь твоей «наживе» выглядеть убедительнее.

***

Лусия резко толкнула Монику в плечо, заставив её вздрогнуть.

— Смотри, — прошипела она прямо в ухо. — И Эктор Форт здесь!

Брюнетка повернула голову и увидела его. Высокий брюнет в идеально сидящей тёмной рубашке выделялся на фоне пёстрой толпы. Он с лёгкой брезгливостью отстранялся от девушек, липнувших к нему со всех сторон, словно мухи на мёд. Одной он мягко убрал руку с плеча, другой что-то коротко бросил, заставив отступить.

Его внимательный взгляд скользнул по залу, пока не нашёл Монику. Он направился к ним, пока девушки разочарованно расставались с красавчиком.

— Привет, — обратился он к ней, и его улыбка стала чуть шире, заметив Лусию, которая замерла с открытым ртом. — Ламин просил тебя позвать. Есть кое-что важное, нужно обсудить. Не против пройти?

Дамиба кивнула, чувствуя, как напряжение немного спадает. Она потянула за руку остолбеневшую Лусию.

— Ты вообще дышишь? — прошептала она ей на ухо, пытаясь сдвинуть подругу с места. — Будешь себя так вести, он сочтёт тебя за очередную фанатку.

— И... и он будет прав, — сдавленно выдохнула шатенка, не отрывая от спины Форта восторженного взгляда.

Он отворил массивную дубовую дверь в дальнем конце зала, придерживая её для девушек. Комната была просторной, с приглушённым светом и звукоизоляцией — гул вечеринки сюда почти не проникал. Воздух пах дорогим сигаретным дымом и кожей. На глубоком кожаном диване полукругом сидели несколько парней. Кейн развалился в кресле, лениво попивая что-то из бокала. Рядом с ним, откинувшись на спинку и скрестив руки, сидел Ламин — его лицо было напряжённым, взгляд тяжёлым.

А в углу дивана, подобрав под себя ноги и с немного хитрым интересом разглядывая новоприбывших, сидела брюнетка с каре. Видимо, та самая «нажива».

Дверь мягко закрылась за ними, отсекая шумный гул вечеринки. В тишине комнаты голос Ламина прозвучал особенно чётко.

— Моника, знакомься, Наталия, — он кивнул в сторону девушки с каре. Та оценивающе посмотрела на неё, её губы тронула лёгкая, чуть насмешливая улыбка.

— О, так это та самая... — протянула Наталия, медленно опуская ноги с дивана. Её взгляд скользнул по Монике с ног до головы, задерживаясь на деталях, словно оценивая стоимость наряда. — Рада наконец увидеть вживую потерянного члена семьи.

В её тоне сквозила лёгкая, едва уловимая язвительность. Дамиба почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Взаимно, — сухо ответила Моника, чувствуя, как необъяснимая ревность кольнула её под рёбра. Особенно когда Ламин одобрительно хмыкнул, глядя на Наталию.

— Наталия втерлась в доверие к Ксавье, — пояснил Ямаль. — Она будет играть роль... расстроенной поклонницы, которую я бросил ради Алекс.

— О, это будет несложно, — Наталья томно потянулась, обмениваясь с Ламином понимающим взглядом. Они выглядели как старые сообщники, прекрасно понимающие друг друга с полуслова. — Он уже клюнул на жалость. Осталось только дать ему возможность «утешить» меня. Парни любят чувствовать себя спасителями.

Дамиба сжала пальцы.

— И что... она будет ждать, когда он её напоит? — спросила Моника, и её голос прозвучал резче, чем она планировала.

Наталия звонко и немного свысока засмеялась.

— Милая, я сама его напою. А потом он начнёт распускать руки. Они всегда так делают, когда думают, что ты беспомощная и влюблённая в них, — она бросила многозначительный взгляд на Ламина. — Не правда ли?

Парень лишь усмехнулся в ответ, и это молчаливое согласие с её словами задело Монику сильнее любой насмешки.

— А наша роль? — встряла Лусия, наконец оторвав взгляд от Эктора и с подозрением глядя на Наталию.

— Ваша роль — не попадаться на глаза, — Ламин перевёл тяжёлый взгляд на Монику. — Или, если уж попались, выглядеть максимально естественно. Как гостьи, которые просто зашли на вечеринку. Никаких лишних вопросов, никаких подозрительных взглядов в сторону Ксавье.

Наталия одобрительно кивнула, её глаза блеснули.

— Именно. Чем обычнее вы будете себя вести, тем проще мне будет его развязать. Он должен чувствовать себя в безопасности, хозяином положения.

Моника почувствовала, как её щёки начинают гореть. Её отодвинули на второй план, сделали статисткой в собственном расследовании.

— То есть мы просто должны сидеть и ждать, пока ты... — она с усилием выдавила слово. — «Работаешь»?

— В общем, да, — Ямаль невозмутимо встретил её взгляд. — Это самый безопасный вариант. Для всех.

— Безопасный? — Моника не выдержала и шагнула вперёд. — А что, если он ей действительно... что-то сделает? Что тогда?

Наталия фыркнула, играя кончиками своих идеально уложенных волос.

— О, милая, я не маленькая девочка. Я с такими, как он, справляюсь на раз-два. — Она многозначительно посмотрела на парня. — Правда, Ламин?

Тот лишь молча поджал губы, и Моника поймала себя на мысли, что ненавидит это их молчаливое понимание, эту общность опыта, к которой у неё нет доступа.

— Ладно, — резко сказала Лусия, хватая подругу за локоть. — Мы поняли. Сидим тихо, делаем вид, что нас тут нет, — она потянула подругу к свободным креслам в углу.

Моника позволила увести себя, но её взгляд так и остался прикованным к Ламину и Наталии. Они снова перешептывались, и девушка что-то сказала, от чего Ямаль коротко усмехнулся — тихо, по-свойски.

Она сжала руки в кулаках, чувствуя, как знакомое, едкое чувство ревности разъедает её изнутри. Всё это было нужно, чтобы поймать Ксавье. Она это понимала. Но отчего же тогда было так горько и так обидно?

Наталия грациозно поднялась с дивана, поправила своё короткое чёрное платье с рубашкой и бросила последний оценивающий взгляд в зеркало.

— Ну, я пошла. Не скучайте, — её губы растянулись в самодовольной ухмылке. Она щёлкнула замком на своей сумочке, проверяя наличие чего-то внутри, и вышла из комнаты без лишних слов. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив остальных в напряжённой тишине.

— Двадцать минут, — глухо проговорил Ламин, глядя на часы. — Если она не вернётся или не подаст сигнал... выдвигаемся.

Моника вжалась в кресло, чувствуя, как грубая ткань обивки давит ей на спину. Каждая секунда тикала в тишине, как часовой механизм в её голове. Она нервно перебирала бахрому на подлокотнике.

— И что, ты часто пользуешься такими... методами? — не выдержала она, наконец, нарушая молчание. Её голос прозвучал тише, чем она хотела.

Ямаль медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах читалась усталость.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну знаешь, — она сделала неопределённый жест рукой. — Подставляешь девушек под удар.

Кейн фыркнул в своём кресле, но промолчал. Эктор внимательно наблюдал за ними.

— Наталия знает, на что идёт, — ровно ответил Ламин. — И она не первая.

— Вот как? — Моника приподняла бровь. — У тебя что, целый штат таких... специалисток?

Уголок его рта дёрнулся.

— Ты сейчас ревнуешь или осуждаешь?

Она покраснела, но не отвела взгляд.

— Мне просто интересно, где ты проводишь черту. Врага подставлять можно. А друзей? А тех, кто... — она запнулась.

— Кто что? — он наклонился вперёд, уперев локти в колени. Его взгляд стал пристальным, почти пронзительным.

— Кто тебе небезразличен, — выдохнула она, ненавидя себя за эту уязвимость.

Ламин замер на секунду, потом медленно откинулся на спинку дивана.

— Черта проходит ровно там, где начинается реальная опасность. Наталия не в опасности. Она — опасность. А тех, кто мне небезразличен... — он посмотрел прямо на неё. — Я стараюсь держать подальше от всего этого.

В комнате снова повисла тишина. Казалось, само воздушное пространство между креслом Моники и диваном, где сидел Ламин, дрожало от напряжения. Они не смотрели прямо друг на друга, но каждый болезненно ощущал присутствие другого.

Ямаль медленно провел рукой по подбородку, его пальцы слегка сжали напряженную челюсть. Это было единственное движение, выдававшее внутреннее напряжение. Его взгляд, упершийся в противоположную стену, был настолько сосредоточенным, что, казалось, он прожигает в ней дыру. Но периферией зрения он ловил каждое её движение — как она сжала руки на коленях, как нервно провела языком по губам.

Дамиба чувствовала его взгляд на своей коже, как физическое прикосновение. Жар разливался по шее и щекам. Она сделала вид, что поправляет складку на одежде, но пальцы чуть дрожали. Она видела, как напряглись его плечи под тонкой тканью рубашки, как замерла его грудь на вдохе, когда она случайно пошевелилась.

Кейн переложил ногу на ногу, и скрип кожаного кресла прозвучал особенно громко. Ламин вздрогнул, почти не заметно, и его взгляд на мгновение метнулся в её сторону. Их глаза встретились — на сотую долю секунды — и тут же, обожжённые, отпрянули в разные стороны. Моника резко опустила глаза на свои руки, чувствуя, как сердце бешено стучит. Он так же резко отвел взгляд и сжал кулаки, положив их на колени.

Они сидели в немой пытке, разделенные всего несколькими метрами, которые ощущались как пропасть. Каждое дыхание, каждый вздох другого отзывался внутри глухим эхом. Химия между ними была токсичной и непреодолимой — магнитное притяжение, смешанное со страхом, обидой и пониманием всей невозможности происходящего. Они говорили молча, избегая взглядов, и этот диалог был громче любого крика.

Внезапно Ламин резко встал и подошёл к мини-бару. Спиной к комнате он налил себе воды, и все видели, как трясется кувшин в его руке. Моника задержала дыхание, наблюдая за этим предательским движением. Он был неспокоен. Так же, как и она.

Он не обернулся, залпом выпил воду и остался стоять у стола, упираясь в него руками и глядя в пол. Его напряженная спина была криком о помощи, который никто, кроме неё, не мог услышать.

И она сидела, пригвожденная к креслу, вся сжавшись внутри от желания подойти и от страха сделать это.

Время тянулось мучительно медленно. Каждая секунда отзывалась в висках напряжённым стуком. Моника не сводила с него глаз, ловя каждое микроскопическое движение его тела, каждый вздох. Эта немая пытка длилась вечность.

И вдруг дверь с силой распахнулась, впуская в комнату хаос.

В проёме, едва держась на ногах, стояла Наталия. Её идеальная причёска растрепалась, макияж расплылся. Одна рука прижимала к животу окровавленную, промокшую ткань белой рубашки. Она шатнулась, и Ламин мгновенно оказался рядом, подхватив её под руки прежде, чем она рухнула на пол.

— Это твоя? — его голос прозвучал резко, без тени прежней усталости, только холодная собранность. Он уже осматривал её, пытаясь найти источник крови.

Наталия с трудом сфокусировала на нём взгляд, её глаза были стеклянными.

— Одного... из этих придурков, — она выдохнула, и её голос охрип. — Я ему нос разбила. Не знаю, что они намешивают в напитки... но я с трудом их вырубила. Зато... видео здесь, — она слабо ткнула пальцем в свою сумочку, висевшую на плече.

Ламин коротко улыбнулся с искренним, одобряющим уважением.

— Умничка.

Он не отпускал её, одной рукой поддерживая, а другой уже доставая телефон, чтобы позвать на помощь других парней. Его движения были чёткими, быстрыми, полными решимости. Он наклонился к ней, что-то тихо спрашивая, и его голос, обычно такой грубый, сейчас звучал низко и ободряюще. Он убрал её волосы от лица, и его пальцы касались её кожи с такой осторожной бережностью, от которой у Моники сжалось сердце.

Она сидела, словно парализованная, и наблюдала за этой сценой. За его заботой. За его вниманием. За тем, как он легко, почти инстинктивно, переключился в режим защиты и поддержки.

Он мог быть и таким.

Мысль пронзила её, как раскалённый нож.

Мягким. Заботливым. Настоящим.

Но не с ней. Для неё он всегда выбирал маску мудака — колкого, холодного, насмешливого. Отстранялся. Гнал прочь. Держал на расстоянии.

Он подхватил Наталию на руки, чтобы перенести её на диван, и его лицо в этот момент было сосредоточенным и лишённым привычной маски цинизма.

Моника отвела взгляд, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы. Она смахнула их с злостью, ненавидя себя за эту слабость, за эту ревность, от которой перехватывало дыхание.

Он мог быть таким. Просто не с ней. И в этом заключалась самая горькая правда из всех.

***

( tg: spvinsatti )