Глава 17: Поговорим?

Семейный ужин был в полном разгаре. Серебряные столовые приборы звенели о фарфор, а негромкий гул голосов, казалось, лишь усиливал внутренние переживания Моники. Она старалась изо всех сил не думать о том, что произошло всего несколькими часами ранее. Сердце сжималось от тревоги, когда она молилась про себя, чтобы Ламин так и не зашёл в свою комнату и не обнаружил её там. Но предательски мягкий плед, аккуратно наброшенный на её плечи, говорил об обратном.

С другой стороны, это совершенно не было похоже на Ламина. Забота? Ха, ещё чего! Эта мысль вызывала у неё горькую усмешку. Она ковырялась вилкой в своей тарелке, перекладывая нетронутый кусочек мяса с одного края на другой; её аппетит куда-то исчез, уступив место нервному напряжению.

Иногда, подняв взгляд, она невольно встречалась с его глазами. Парень сидел напротив, его лицо было непроницаемым, но в глубине тёмных зрачков Моника улавливала то ли вызов, то ли скрытое понимание. Их взгляды сталкивались на долю секунды; электрический разряд пронзал воздух между ними, и брюнетка тут же отводила глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам. Он тоже отводил взгляд, и этот негласный танец повторялся снова и снова, не привлекая ничьего внимания, кроме одного человека.

Шейла, наблюдавшая за ними с едва заметной улыбкой, наконец нарушила тишину, которая казалась Монике оглушительной.

— У вас всё в порядке? — спросила она, переводя взгляд с Ламина на Монику и обратно. — Вы странно смотрите друг на друга.

Дамиба резко подняла голову; её вилка звякнула о тарелку.

— Всё в порядке, — проговорила она слишком быстро, избегая взгляда Шейлы.

Ямаль лишь хмыкнул, отхлебнув воды из бокала. Его пальцы сжали стекло так крепко, что костяшки побелели.

— Просто устали, — бросил он, не глядя ни на кого.

Фарук, сидевший во главе стола, медленно перевёл взгляд с одного на другого. Его глаза сузились, но он лишь кивнул и вернулся к еде.

Ламин резко встал, отодвинув стул с таким скрипом, что все вздрогнули.

— Я пойду.

Спустя несколько минут неловкого молчания Шейла аккуратно отодвинула стул.

— Нам с Фаруком нужно съездить по делам, — сказала она, бросая многозначительный взгляд на Кейна. — Заберём документы из офиса перед завтрашним вылетом.

Младший, до этого момента с азартом размазывавший соус по тарелке, вдруг оживился:

— О, точно! Я же обещал друзьям помочь с переездом! — он вскочил так резко, что чуть не опрокинул стакан.

Моника почувствовала, как по спине пробежал холодок. Все слишком явно торопились оставить их одних.

— Я... пожалуй, останусь, — пробормотала она, уставившись в стол. — У меня голова болит.

Шейла задержала взгляд на ней чуть дольше необходимого, но лишь кивнула:

— Хорошо. Отдыхай.

Когда шаги затихли в прихожей, девушка резко встала и почти побежала наверх. Дверь в свою комнату захлопнулась за ней с глухим стуком. Она щёлкнула замком — чисто автоматически, не признаваясь себе, от кого именно эта защита.

Телевизор включился на первом попавшемся сериале. Громкие, неестественно весёлые голоса актёров заполнили комнату, вытесняя тишину. Моника плюхнулась на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Один на один с Ламином. В этом доме.

Мысль обожгла, как раскалённая игла. Она резко перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Идиотка, — прошипела себе под нос, хватая пульт и увеличивая громкость до невозможного.

Если звук будет достаточно оглушительным, может быть, наконец получится не слышать собственные мысли. Не вспоминать о том, как его руки впились в её талию на яхте. Как его дыхание смешалось с её дыханием в той проклятой каюте.

Она натянула одеяло до подбородка, яростно уставившись в экран.

— Никаких мыслей. Никаких глупостей.

Но когда снизу донёсся приглушённый стук, будто кто-то резко захлопнул дверцу холодильника, её пальцы сами собой сжали край простыни.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Сериал бубнил что-то о любви и предательстве. Дамиба закрыла глаза.

За окном бушевала непогода. Ветер выл, как раненый зверь, хлеща ветвями деревьев по стенам дома. Дождь барабанил по стеклу с такой яростью, что казалось — вот-вот разобьёт его. Где-то вдали глухо прогрохотал гром, и в тот же миг телевизор резко погас, окунув комнату в темноту.

— Что за...?

Моника замерла. Вслед за экраном потухла люстра, ночник, даже слабый свет индикаторов розеток — всё разом исчезло, оставив после себя лишь густую, непроглядную тьму.

— Чёрт!

Она нащупала телефон, дрожащими пальцами включила фонарик и направила луч в сторону двери. Сердце колотилось где-то в груди.

Спокойно, просто шторм, просто отрубило свет...

Но в пустом тёмном доме даже привычные звуки казались зловещими. Скрип половиц, завывание ветра в трубах, шорохи, которых раньше она не замечала...

Брюнетка глубоко вдохнула и вышла на лестницу. Деревянные ступени поскрипывали под босыми ногами. Внизу, в прихожей, слабый луч другого фонарика метнулся по стенам.

— Ламин?

Он стоял посреди гостиной, заспанный и недовольный, в растянутом чёрном худи и спортивных штанах. Свет от его телефона выхватывал из темноты резкие скулы и тень щетины на подбородке.

— Видимо, рубануло электричество, — пробурчал он, даже не глядя на неё.

Моника спустилась вниз, держа телефон перед собой, как щит.

— И надолго?

Парень пожал плечами, направив луч в сторону кухни.

— Хрен его знает. При таком ветре — хоть до утра.

Она невольно подошла ближе. В темноте он казался больше, массивнее. И как-то... ближе, чем обычно. Телефон издал неприятный звук и выключился. Закончилась зарядка, просто супер.

— У тебя свечи есть? — спросила она, стараясь звучать равнодушно.

— В кладовке должны быть.

Он двинулся вперёд, и она автоматически шагнула за ним. Внезапно где-то снаружи грянул особенно сильный раскат грома, дом содрогнулся, и Моника инстинктивно рванулась вперёд, схватившись за его руку.

Ламин замер.

Она тут же отпустила его, но было поздно — её пальцы уже успели ощутить тёплое напряжение его мышц под тонкой тканью худи.

— Извини, — прошептала она.

Он не ответил. Просто продолжил идти, но теперь его шаги стали медленнее, будто давая ей время не отставать.

В кладовке пахло пылью и старым деревом. Ямаль наклонился, освещая лучом нижние полки. Его спина напряглась, когда он потянулся за коробкой.

— Держи.

Он протянул ей упаковку с толстыми восковыми свечами. Их пальцы едва коснулись, и девушка быстро отдернула руку, будто обожглась.

— Спички? — спросила она, чтобы заполнить тягостное молчание.

— В ящике на кухне.

Они вернулись в гостиную и расставили свечи на столе. Когда Ламин чиркнул спичкой, оранжевый свет заплясал у них на лицах, делая тени глубже, а взгляды — таинственнее.

Моника отвернулась, глядя в тёмное окно, где за стеклом бушевала стихия. Гром грянул прямо над домом, заставив оконные стёкла задрожать в рамах. Она вздрогнула, непроизвольно сжав кулаки.

Ламин усмехнулся, наблюдая за её реакцией.

— Боишься грома?

— Нет, — резко ответила она.

— Ага, — парировал он, не отрывая взгляда.

Она стиснула зубы, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

— Как думаешь, надолго вырубило свет? — неожиданно спросила она, лишь бы сменить тему.

Ямаль посмотрел на неё — пламя свечи отражалось в его глазах, делая взгляд ещё более невыносимым.

— Надеюсь, что нет.

— Потому что не выносишь меня? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.

— Потому что не люблю сидеть в темноте, — ответил он ровным тоном.

Она усмехнулась, скрестив руки на груди.

— Вот ведь. А я думала, ты не боишься ничего.

Ламин медленно наклонился вперёд, поставив локти на колени. Свет пламени скользил по его скулам, подчёркивая жёсткий очерк челюсти.

— Все чего-то боятся, — тихо сказал он.

Молчание повисло между ними. За окном ветер выл, швыряя в стены дома ветки и капли дождя. Тени от свечей плясали по стенам, то удлиняясь, то сжимаясь.

Моника не выдержала и первой отвела взгляд.

Он протянул ей фонарик.

— На, если так страшно.

Она хотела огрызнуться, но вместо этого взяла устройство. Их пальцы снова едва коснулись, и снова она почувствовала этот странный ток, пробегающий по коже.

— Спасибо, — пробормотала она.

Парень лишь кивнул, уставившись в пламя свечи. Тишина между ними была густой, почти осязаемой. Только треск свечи нарушал молчание, да редкие раскаты грома за окном напоминали, что мир за стенами дома всё ещё существует.

Моника сидела, поджав ноги, и смотрела на пламя, избегая его взгляда. Ламин откинулся на спинку дивана, его лицо было скрыто в полумраке, но она чувствовала его взгляд на себе.

— Ты вообще когда-нибудь говоришь что-то, кроме колкостей? — неожиданно спросила она, ломая тишину.

Он слегка приподнял бровь.

— Когда есть что сказать.

— А сейчас нет?

— А что я должен сказать?

Она сжала губы.

— Не знаю. Может, «как дела»? «Как самочувствие»?

— Как дела, Моника? — его голос звучал неестественно ровно, будто он читал сценарий.

Она закатила глаза.

— Ой, какая трогательная забота, — язвительно протянула Моника. — Ламин-зайка интересуется моим самочувствием. Может, еще чайку принесёшь? С сахарком?

Его глаза сузились:

— Ты правда думаешь, что такие шутки делают тебя остроумной?

— О, простите, ваше величество, не угодила с чувством юмора, — она сделала преувеличенно смиренные глазки. — Может, у вас есть список одобренных шуток?

Ямаль медленно провел пальцем по краю свечи, собирая капли воска.

— Мои одобренные шутки хотя бы смешные, — заметил он. — В отличие от твоего макияжа.

Моника замерла.

— Что?

— Ты слышала, — он наконец поднял на неё холодный и оценивающий взгляд. — Это что, новый тренд? Изображать куклу из дешевого магазина?

Она почувствовала, как горячая волна гнева подкатывает к вискам.

— А тебе-то какое дело?

— Просто интересно, — он склонил голову набок, будто разглядывая картину. — Зачем ты это делаешь?

Брюнетка резко встала, свеча в её руке дрогнула, едва не опрокинувшись.

— Вот знаешь, Ламин, — её голос дрожал от раздражения. — Может, если бы ты меньше пялился на моё лицо, а больше — на своё собственное дерьмовое поведение, тебе было бы чем гордиться.

Он не моргнул.

— О, теперь ещё и моральные уроки. Мило.

— Да, представь себе, кто-то должен тебе напоминать, что ты не центр вселенной.

Парень усмехнулся.

— Спасибо, конечно, но я предпочитаю советы от тех, кто не пытается стать кем-то другим за счёт макияжа.

— Придурок, — прошипела она.

— Я просто пытаюсь донести до тебя, что не нужно пытаться слиться со всей серой массой однотипных девчонок. Тебе лучше без макияжа.

Ламин медленно поднялся с дивана, приближаясь к ней. Его тень накрыла Монику, но она не отступила ни на шаг.

— О, теперь ты ещё и эксперт в женской красоте? — её голос звенел ядовито. — Сколько же курсов нужно пройти, чтобы стать таким всезнайкой?

— Ноль, — он парировал, склонив голову. — Достаточно просто иметь глаза.

— И что же твои драгоценные глаза видят? — она бросила вызов, подняв подбородок.

Ямаль медленно провёл пальцем по воздуху вдоль её щеки, не касаясь кожи.

— Вижу девушку, которая пытается перечить своей сути.

Она горько усмехнулась.

— Спешу напомнить, что ты постоянно меня попрекаешь в том, что я «эскортница», — она показала пальцами кавычки. — Разве макияж не входит в этот образ?

Ламин резко замер, его глаза сузились до опасных щелочек.

— Ты хочешь сказать, что макияж — это единственное, что делает тебя эскортницей?

Дамиба почувствовала, как в груди закипает ярость.

— Нет, Ламин, я хочу сказать, что ты судишь обо мне по каким-то своим больным фантазиям!

Он рассмеялся — резко, без тени веселья.

— Фантазиям? Ты серьёзно?

— Да! — она шагнула ближе, её пальцы сжались в кулаки. — Ты решил, что я продажная, и теперь видишь подтверждение своей теории в каждом моём взгляде, в каждом слове!

Парень склонился к ней, его голос стал низким, почти шёпотом, но от этого ещё более опасным:

— А что, если я прав?

Моника дёрнулась, будто её ударили.

— Ты… ты просто…

— Просто что? — он не давал ей опомниться. — Просто вижу тебя насквозь?

— Ты ничего не видишь! — она почти крикнула. — Ты даже не пытался узнать правду!

— О, а какая же правда? — он язвительно приподнял бровь. — Что ты на самом деле невинная овечка?

— Да! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.

Тишина.

Ламин замер, изучая её лицо. Потом медленно покачал головой.

— Ты действительно веришь, что я куплюсь на эту сказку?

Моника резко выдохнула.

— Мне плевать, во что ты веришь. Но если бы у тебя хватило ума спросить, а не строить догадки, ты бы знал, что я…

Она запнулась, вдруг осознав, как это звучит.

Ламин ухмыльнулся.

— Что ты…?

— Ничего, — она резко отвернулась. — Забудь.

Но он не собирался отпускать.

— Нет, нет, дорогая, — он шагнул за ней, блокируя путь к выходу. — Ты начала, теперь заканчивай. Что я должен был узнать?

Моника сжала зубы.

— Что я не такая, как ты думаешь.

— Конкретнее.

— Чёрт возьми! — она взорвалась. — Слушай, я не собираюсь что-либо тебе доказывать, но к сведению: у меня не было ни одного парня в любом из смыслов! Мой первый поцелуй был с Ксавье, причём против моей же воли, ясно?

— А что насчёт утренней картины с твоей подружкой?

— Ты издеваешься?! — она сжала кулаки. — Это просто прикол! Ничего такого, что твоя больная фантазия успела придумать.

Ламин медленно выдохнул, откинув голову назад.

— Хорошо. Допустим, я поверю. Тогда объясни мне одну вещь, — его голос стал резким. — Если ты такая «невинная», то зачем все эти...

— Что? — она бросила ему вызов взглядом.

— Провокации.

Моника рассмеялась:

— О, Боже! Теперь я виновата в том, что ты не можешь контролировать свои мысли?

— Я контролирую их прекрасно, — он шагнул ближе. — Но ты специально играешь в эти игры.

— Какие игры?

— Не притворяйся, — его голос стал тише, но опаснее. — Ты знаешь, как выглядишь. Ты знаешь, как двигаешься. Ты знаешь, что делаешь.

Она замерла, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Ты параноик.

— Нет, — он резко провел рукой по волосам. — Я просто наблюдательный.

— Наблюдательный? — она фыркнула. — Ты просто зациклен на мне.

На самом деле это было забавно. Если кто и был зациклен, то это точно Моника. Но она не собиралась об этом говорить.

Ламин застыл. Его глаза вспыхнули.

— Ты действительно так думаешь?

— Да! — она выкрикнула это, не задумываясь.

Тишина.

Он медленно покачал головой:

— Ты не представляешь, как сильно ошибаешься.

— Тогда докажи, — сложив руки на груди.

Ламин резко развернулся и направился к двери.

— Куда ты...

— Я иду выпить, — бросил он через плечо. — Потому что этот разговор бессмыслен.

Моника осталась стоять одна посреди комнаты, сжав кулаки.

— Неужели я попала в точку? — крикнула ему вдогонку. — Решил напиться от горя?

Дверь снова распахнулась спустя несколько минут. Ламин вошел, держа в руке бутылку колы и два бокала. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось что-то опасное.

— Поговорим о твоих чувствах, Моника, — сказал он, присаживаясь на диван перед ней и расставляя бокалы на столе с преувеличенной аккуратностью.

Она замерла.

— Чего?

— О твоих чувствах. Ко мне, — он налил газировку, не глядя на нее.

Она фыркнула, скрестив руки на груди.

— Ты слишком много на себя берешь. Или ты про то чувство раздражения при виде тебя?

Ямаль поднял бокал, сделал глоток и усмехнулся.

— Забавно. Но вот только когда я вез тебя домой после вечеринки, ты говорила о другом.

Моника почувствовала, как ледяная волна прокатилась по спине.

— Я... я была пьяна, — прошептала она.

— Очень, — согласился он. — Достаточно, чтобы признаться, что я тебе нравлюсь. Достаточно, чтобы рассказать, как я занимаю очень много мыслей в твоей голове.

Это пиздец. Тотальный. Она действительно облажалась. По-крупному.

Ламин поставил бокал и наклонился вперед.

— Так что давай без лжи. Ты меня хочешь. И это сводит тебя с ума, потому что ты ненавидишь себя за это.

Дамиба резко расширила глаза.

— Ты сумасшедший!

— Нет, — он тоже поднялся, заставляя её отступить. — Я просто единственный, кто говорит правду в этой комнате.

Они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела.

— Я не... — начала она, но голос предательски дрогнул.

Ламин медленно провел пальцем по её щеке, собирая предательскую слезу, которую она даже не заметила.

— Вранье дается тебе всё хуже, — прошептал он. — Но всё это очень плохая идея. Даже если исключить нашу с тобой вражду... Это нездорóво.

Она резко отстранилась, как будто его прикосновение обожгло её.

— О, теперь ты ещё и психотерапевт? — её голос дрожал, но не от страха, а от злости на него. — Решил, что можешь копаться в моей голове и выносить вердикты?

Ламин не моргнул.

— Я просто констатирую факты.

— Факты? — она засмеялась резко, почти истерично. — Ты ничего не знаешь! Ни о моих чувствах, ни о том, что для меня «здорóво», а что — нет!

— Знаю достаточно, — его голос стал тише, но твёрже. — Ты путаешь ненависть с чем-то другим. И это опасно.

— Опасно? — она шагнула к нему, несмотря на то что дрожала. — И что, ты теперь мой спаситель? Решил «уберечь» меня от самой себя?

— Нет, — он не отступил. — Я просто не хочу участвовать в этом.

— В чём?

— В твоём саморазрушении.

Моника застыла. Его слова врезались в неё, как нож.

— Ты... ты вообще не понимаешь, о чём говоришь.

— Понимаю, — он наконец отступил, словно давая ей пространство. — И именно поэтому остановлюсь.

Она сжала кулаки.

— Как благородно.

— Нет, — он покачал головой. — Это не благородство. Это самосохранение.

Тишина.

Дамиба чувствовала, как её сердце бьётся так сильно, что кажется, его слышно даже ему.

— Мы не можем даже смотреть друг на друга без того, чтобы люди не начали гадать.

— А что, если нам нечего скрывать? — горько усмехнулась она.

Он приблизился к её лицу, смотря точно в глаза.

— Лучше бы я тебя ненавидел.

Она резко выдохнула.

— Взаимно.

Ямаль взял свой бокал, допил колу одним глотком и поставил его на стол.

— Разговор окончен.

— Прекрасно, — она отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как её глаза наполняются слезами.

Он задержался на секунду, как будто хотел что-то сказать. Но в итоге просто развернулся и вышел.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

А Моника осталась стоять одна, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Губы сжались в тонкую белую ниточку, ноздри трепетали, а в груди будто разлилась жидкая свинцовая тяжесть. Пальцы впились в собственные плечи до боли, но это было ничто по сравнению с тем, как жгло изнутри. Горло сжалось так, что невозможно было сделать вдох.

За окном луна вышла из-за туч, осветив её сжавшуюся фигурку на полу. В этом холодном свете она казалась маленькой, почти невесомой — совсем не той язвительной стервой, какой старалась быть.

Одинокая слеза скатилась по щеке и упала на колени, оставив тёмное пятно на ткани. Потом вторая. Третья.

Она не пыталась их остановить.

***

( tg: spvinsatti )