Я буду помнить.

У мамы болит голова, такое бывает, когда на улице резко теплеет. Ее руки становятся холодными, как лед, а лицо пергаментно-белым. Кажется, кожа на впадинах щек истончается и сейчас начнет шуршать, отваливаясь широкими тонкими кусками. Мама лежит на диване, закрыв глаза. В этот период нужно убрать все, что производит шум. Даже громогласно тикающие часы.

Иногда она с усилием поднимает свою руку. Смотрит на нее, сжимает и разжимает кулак. Это значит, что рука стала ватной, и мама ее почти не чувствует. Этими нехитрыми манипуляциями она проверяет, способна ли рука вообще двигаться. Потом мама смотрит на меня и улыбается - этому действию тоже есть причина. Даже две причины: во-первых, она старается меня подбодрить. И это не работает. А во-вторых, нужно звонить в скорую, если уголки губ не одинаково двигаются в улыбке. Так научила мама.

Обычно, в такие моменты, маме страшно. Но она старается этого не показывать, она говорит, что не боится смерти, она боится за меня. Но я знаю, что она боится, а еще я боюсь за нее.

Когда на улице громко кричат дети, лают собаки или гудят машины, мама морщит нос. Потому что невозможно прекратить эти звуки, ей очень больно.

Мы почти не разговариваем в этот период, потому что произносимые мамой слова не всегда звучат внятно, иногда она произносит одно слово, а хотела сказать совсем другое. Мама  расстраивается, когда такое происходит.

В комнате  темнеет, и, судя по ровному дыханию, мама спит. Это хорошо. Потому что, когда она поспит, ей становится лучше. А еще есть другой метод: если она подолгу стоит под душем. Не знаю, как это работает, но вода явно оказывает какое-то лечебное действие.

Чаще всего мы не вызываем врача. Мама говорит, что позвонить врачу - значит признать свое поражение. Значит сдаться болезни и боли. И тогда это обесценит все, что она уже выдержала. А мне просто страшно каждый раз, и я прислушиваюсь к ее дыханию, чтобы увериться, что она еще дышит.

Я сижу на кресле, обхватив колени и закутавшись в плед. Я еле различаю в полумраке ее лицо. Такое спокойное и светлое. Наверное, там, внутри нее, сотни миллиардов клеток сейчас побеждают врага. И когда мама проснется, она снова будет здорова. Мы будем разговаривать и пойдем ужинать. И я расскажу ей, как прошел мой день. И она обязательно спросит: было ли мне вкусно. И я скажу, что да, было очень вкусно.

***Вошедшая в палату медсестра щелкнула выключателем. Свет ударил меня по глазам, заставив проснуться. Сейчас я снова начинаю слышать проникающий в сознание мерный писк медицинских приборов. Мамино тело обвито проводами, а лицо почти полностью скрыто за кислородной маской. Она здесь уже второй год и за все это время в таком состоянии, не приходя в сознание. Врачи многое обещали, часто делали анализы, ссылались на самые последние исследования. Но последняя из проведенных операций тоже не дала никакого результата. И предыдущая, и предшествующие. А если и были хоть какие-то изменения, то не на долго.

Я прихожу сюда каждый день после школы, разговариваю с ней, я рассказываю сколько предметов у меня каждый день, что нового я теперь знаю. Я жалуюсь ей на бабушку, которая все время плачет вечерами. Она считает, что я не слышу и не вижу опухшие от соли глаза. Я описываю погоду за окном, которая все время разная, но в какой-то момент кажется, что так уже было. Именно такой снег, или закат, я их описываю похожими словами. Это все из-за усатого врача. Тогда, 2 года назад, он сказал мне, что люди под наркозом или в коме могут слышать своих близких и некоторые даже возвращаются, благодаря этим разговорам. И я верю в это, точнее на тот момент. Сейчас это наверное больше привычка: приходить сюда и выговаривать все свои мысли. Я ловлю себя на том, что говорю то, что не планировалось. Это какой-то очень бурный поток и меня им частенько так уносит. Зато как потом становится спокойно внутри, даже почти опустошенно.

Я всё хочу взять ее за руку. Но очень боюсь. Ее кожа приобрела совсем некрасивый синюшно-желтоватый оттенок, а сама рука стала такой тонкой, что сосуды выглядят на ней как горные хребты. Мне все кажется, что своим прикосновением я нарушу что-то очень хрупкое, и на столько же важное. Как крыло бабочки: его легко сломать или лишить пыльцы, которым оно покрыто. И тогда бабочка погибнет. Мне страшно прикасаться к маме, а что если это прикосновение будет не таким, каким я его помню до больницы, этих  длинных полупрозрачных трубок и мерного писка каких-то медицинских приборов?

***Врачи больше не разговаривают со мной, не подбадривают. Сегодня они только молча пожимают мою руку, хлопают по плечу и отводят взгляд. Вжимая голову в плечи.

Внутри так пусто, что шаги раздаются эхом и в стенах коридора больницы, и в моем теле. Мне сунули в руки какой-то пакет, вроде с ее вещами.Бесконечно тянется время и я не очень слышу что именно мне говорят.Откуда-то появилась бабушка, она прижимает меня к себе, тычась мокрыми щеками в футболку.Отбирает пакет, пихает в него какие-то бумаги, на кого-то ругается и выталкивает меня из помещения.Мне все равно.Моя пустота теперь стала черной дырой, высасывающей все эмоции, чувства.Иду по улице за бабушкой и нестерпимый солнечный свет режет своими лучами кожу, причиняя боль теплом и стремлением пробудить жизнь вокруг. Мне больно слышать детей, которые радостно носятся друг за дружкой обливаясь из водных пистолетов. Они обегают меня по широкой дуге с испугом вглядываясь в мое лицо. Боюсь представить что они там видят, но вряд ли что-то хорошее, видимо внешнее должно соответствовать внутреннему.

В какой-то момент я наконец-то оказываюсь в одиночестве. И, вроде, можно поплакать, потому что никто не увидит и не услышит. Но слез уже нет, как будто упущена возможность, а теперь и стыдно реветь, раньше надо было. Но раньше было много всех вокруг. Тех, кто приходил вспомнить "прекрасную женщину". Они пожимали мне руку, обнимали за плечи, говорили о том, что все будет "хорошо". Что "время лечит", они вообще много чего говорили. Потом была долгая дорога в маленьком автобусе по каким-то очень грязным переездам, и вдруг передо мной открылось кладбище. Мы выехали на него из леса, так мне показалось сначала, но если приглядеться среди густо растущих кустов и деревьев видны кресты и надгробия в огромном количестве. Там тоже было кладбище, только для тех, кто умер очень давно, а здесь, на обритом от всякой растительности поле выделили место для новых. И лишь далеко на горизонте снова начинался лес. Так пусто и, одновременно, так многолюдно, почему-то именно в тот момент мне вспомнился один зимний вечер.

***

Я вспоминаю, как мы с мамой пошли в кафе отпраздновать конец учебной четверти. Это было совсем новое место, недавно открывшееся. В меню множество сложно произносимых блюд японской и китайской кухни. Мы тогда так наелись, что сидеть было тяжело. А денег на такси уже не оставалось. Стоять на остановке было невыносимо скучно, транспорт ходил очень плохо. И мама предложила пойти пешком. До дома было недалеко, по аллее, пара кварталов. Мы шли медленно, рассказывая друг другу у кого ужин был вкуснее. Подшучивая друг над другом. От смеха переполненный живот чуть не лопался. Мы останавливались передохнуть. Это особое удовольствие идти не торопясь, потому что у тебя есть время. И тогда мама остановилась, мы смотрели, как падают большие воздушные хлопья снега. Вокруг почему-то не было ни машин, ни людей. Только мы вдвоем, огромное темное небо, деревья и асфальт, покрытые толстой снежной шубой. И словно спускаемые на тонких нитках ватные комочки. Мы молчали, и мир вокруг полностью погрузился в тишину. Это было что-то совсем нереальное, и стало так хорошо, тепло внутри.

Вдруг мимо проехала машина. И реальность снова зазвучала: из-за угла выбежали мальчишки, они перекидывались снежками и громко радостно кричали. С другой стороны улицы залаяла собака, погнавшись за дворовым котом.

Но в этой вдруг проявившейся бурной жизни мама тоже увидела хорошее - стало веселее.

***

Живот полон еды и болит от смеха, дочь вложила свою холодную маленькую ручку мне в ладонь и радостно крутит головой по сторонам. Румяная и довольная. Большие хлопья снега падают на щеки и нос, а я смотрю в бездонное черное небо и окружающий мир погружен в тишину под толстой шубой снега. Как будто кто-то опустил большой колпак ненадолго выключив все звуки. Именно эти мгновения я так давно жду. И теперь медленно погружаюсь в абсолютное упоительное счастье.

Я буду тебя помнить.