8 глава.

Я ненавидела контроль. Всей душой. С самого детства.

Я не выносила, когда кто-то диктовал мне, как жить, как говорить, как чувствовать. Я не терпела, когда кто-то пытался подмять меня под себя. А сейчас — я сидела в его машине, не сказав ни слова, пока он вёз меня домой. И внутри меня всё кричало.

Я ненавидела себя за это.За то, что не могла ничего сделать.За то, что позволила.За то, что дрожала.

Мне хотелось вырваться, закричать, убежать, исчезнуть, стереть себя и весь этот вечер с лица земли. Раствориться в воздухе.Я не хотела чувствовать этот его холодный, уверенный контроль. Ни его. Ни чьего-либо ещё.Я просто хотела свободы.Той самой, которой меня лишили ещё в детстве.

— Ты псих. — выдохнула я, и мой голос звучал хрипло, чуждо. Как будто он принадлежал не мне. — Ты не имеешь никакого права просто взять и тащить меня к своей машине. Я не давала тебе разрешения.

Он бросил на меня короткий взгляд — спокойный, как и всегда, словно мои слова не производили на него ровным счётом никакого эффекта.

— Ты права, mia gattina, — тихо сказал он. — Ты хорошо себя чувствуешь? Тебе не холодно? Может, включить отопление?

Я недоверчиво уставилась на него. В его голосе не было насмешки — только странное, сбивающее с толку участие. Я поморщилась, недовольно фыркнула и отвернулась к окну:

— Не нужно. Мне не холодно.

Он кивнул и больше ничего не сказал. Несколько минут в салоне стояла тишина, нарушаемая только ровным звуком мотора и тихим шуршанием шин по асфальту. Я чувствовала, как он иногда бросал на меня короткие взгляды, но больше ничего не говорил.

Когда машина остановилась у моего дома, он не стал ждать. Вышел первым, обошёл капот и открыл передо мной дверь. Я секунду колебалась, а потом, сдержанно и неохотно, вложила ладонь в его руку — холодную, сильную. Но как только оказалась снаружи, тут же выдернула её.

— Спасибо, что подвез. — Я подняла голову, посмотрела на него в упор. — И, пожалуйста, не присылай мне больше цветы.

Он слегка приподнял бровь, будто был искренне удивлён:

— Почему? Разве ты не любишь цветы?

— Мне некуда их ставить, — сдержанно ответила я.

Уголок его губ дёрнулся. Слишком знакомая полуулыбка, почти насмешка:

— Мне купить тебе отдельный дом?

— Естественно. — Сухо бросила я, резко разворачиваясь. — До свидания, мистер Сантарелли.

Я не обернулась. Не дала себе даже мельком взглянуть на него. Просто зашла в дом и захлопнула за собой дверь.

Скинула туфли прямо в прихожей, сумку швырнула в угол. Хотелось выбросить весь этот день из памяти, вытереть, как неудачный черновик. Но едва я вошла в гостиную — и остановилась.

Весь дом был в цветах.

Коридоры, лестница, подоконники, журнальный столик, даже диван — всё усыпано свежими букетами. Розы, пионы, орхидеи, лилии... Я не могла поверить глазам.

Я любила цветы. Всегда. Но не так. Не в таком количестве. Не когда они словно душат своей роскошью. Не когда за каждым лепестком чувствуется контроль.

И всё, чего мне хотелось в этот момент — это снова исчезнуть.

Не от него.От себя.От этой слабости, которая всё чаще давала о себе знать в его присутствии.

Удар прошёлся по моей спине.

Резкий, хлёсткий, как хлыст. Я сжала зубы, сжала до боли, лишь бы не вырвался ни звук.Нельзя было плакать. Нельзя было показывать слабость. Эмоции — роскошь, которую я не могла себе позволить.Я должна была терпеть. Каждый раз. Каждый чёртов удар.

Она злилась. Она кричала. А я стояла молча, не шевелясь.Я не умела защищаться. Только замирать и ждать, когда всё закончится.

Моя мать. Женщина, что дала мне жизнь... и сделала всё, чтобы я в ней сомневалась.

Она стала другой после смерти отца. Совсем другой.Она как будто сошла с ума, и вся её ярость — всё отчаяние, весь яд, вся боль — обрушились на меня.

Она винила меня в его смерти.Всегда меня.

— Это ты! — кричала она. — Если бы не ты, он бы был жив!

Она повторяла это снова и снова, как молитву. Как проклятие.Я слышала это в детстве. Я слышала это подростком. Я слышала это даже сейчас.

И каждое её слово ранило так же сильно, как удары.

Она ломала меня.Психологически. Эмоционально. Иногда — физически.Она не била меня до синяков, нет. Всё было изящнее, жестче — по спине, по запястьям, по душе. Так, чтобы никто не заметил.Только я.

Она манипулировала мной.Превратила моё детство в клетку, где я была виновата во всём. Даже в том, чего не делала. Особенно в этом.

Навязывала вину.Навязывала стыд.Навязывала мысль, что я — жалкая. Недостаточная. Недостойная.

— Ты ничего не добилась бы без моей фамилии! — кричала она. — Ты — никто без меня!

Я слышала это столько раз, что начала в это верить.

И всё, что я могла — терпеть.Проглатывать каждую каплю яда.Прятать слёзы за идеально подведёнными глазами.Прятать боль за каменной спиной и выпрямленными плечами.

Потому что другого выбора у меня не было.Это продолжалось до моих восемнадцати.До совершеннолетия. До того момента, когда я смогла поставить границу.

Физически она больше меня не трогала.Никаких ударов. Ни шлепков, ни щипков, ни рывков за руку.Как будто по щелчку всё прекратилось.

Но морально — она не остановилась.

Её слова стали тоньше, изощрённее.Теперь это были не крики, а холодные фразы, брошенные вскользь.Подколы за завтраком. Пренебрежительные взгляды. Фразы вроде «ты не заслужила» или «я бы сделала это лучше».

Она знала, куда бить.

Только вот я больше не чувствовала боли.

Мне казалось, что внутри меня что-то умерло.Я больше не злилась. Не плакала. Не пыталась оправдаться.Я просто... замкнулась.Смотрела на неё, как на постороннюю женщину. Как на чей-то чужой голос в фоне.

Она больше не могла меня сломать.Не потому что изменилась — а потому что я больше не была её.Я выстроила внутри себя стены. Глухие. Высокие.И она в них больше не проходила.

Слова, которые раньше пронзали до костей, теперь отскакивали, как горох от стекла.Я больше не верила в её правоту. Не верила в её власть.

Теперь, оглядываясь назад, я понимала, насколько всё было гнило с самого начала.Как долго я пыталась заслужить её тепло. Хоть крошку любви. Хоть взгляд, не окрашенный презрением.

Я выдумывала себе мать, которой у меня никогда не было.

Иногда мне даже казалось, что она просто не умела любить. Как будто её сердце когда-то замёрзло, и больше не могло оттаять.Она говорила, что делает из меня «женщину». Сильную. Успешную.А на самом деле лепила куклу. Без права на слабость. Без права на голос.Без права на себя.

Каждое её слово въедалось в кожу, как яд.«Ты недостаточно хороша.»«Ты выглядишь усталой — модели не устают.»«Если бы не моя фамилия, ты бы вообще никому не была нужна.»

Я впитывала всё это, как губка. В тринадцать. В пятнадцать. Даже в семнадцать.А потом... пришёл восемнадцатый.

И я просто перестала реагировать.

Может, это и не была победа.Но это была тишина.

Я научилась говорить с ней её же языком — молчанием.Холодом.Отстранённостью.

Каждый раз, когда она пыталась меня задеть, я смотрела сквозь неё.Как сквозь витрину — красиво, блестит, но внутри пусто.

Теперь, когда я смотрела на неё, я не чувствовала боли.Я чувствовала...Жалость.

Жалость к женщине, которая не знала, как любить собственную дочь.Жалость — и облегчение. Потому что я выбралась.

Пусть с шрамами. Пусть не до конца целая.Но теперь я принадлежала себе. Только себе.

И никто больше не имел права ломать меня. Ни она. Ни прошлое.Ни даже Данте — каким бы опасным и притягательным он ни был.

Дом будто вымер. Ни голосов, ни звуков улицы — только глухой стук моего сердца и шелест ткани, когда я медленно спускалась вниз, всё ещё в шёлковом халате. Волосы были спутаны, макияж давно стёрся со вчерашнего вечера, кожа оставалась бледной после бессонной ночи. Я чувствовала усталость, которая пропитала каждую клетку тела.

И вдруг — резкий стук в дверь.

Я вздрогнула, остановившись в середине лестницы. Несколько секунд стояла в полной неподвижности, прислушиваясь.

Второй стук.Ровный. Чёткий. Спокойный.

Я подошла к двери и приоткрыла её.

На пороге стояло несколько коробок. Шесть, если быть точной. Все одинаковые — чёрные, матовые, перевязанные золотыми лентами. Без записок. Без имени отправителя. Только совершенство в упаковке.

Я устало выдохнула, но любопытство уже взяло верх над осторожностью.Я втянула коробки внутрь, закрыла дверь, села прямо на пол в прихожей — и начала их открывать одну за другой.

Первая коробка.Роскошное платье. Вечернее, из тёмного винного шёлка, явно сшитое на заказ. Безупречно моё — мой цвет, мой крой, мой вкус. Я провела пальцами по ткани, и по коже пробежали мурашки.

Вторая.Ожерелье из белого золота с тонкими бриллиантовыми нитями. Настолько изящное, что казалось — оно не создано руками человека. Я знала цену таким вещам. И знала, что это не просто подарок — это заявление.

Остальные коробки были не менее щедры.Кольца, серьги, браслеты — один предмет роскошнее другого. Я не могла оторвать взгляда. Красиво. И страшно.

Я дошла до последней. Маленькая, тяжёлая.Я медленно сняла ленту, подняла крышку...И замерла.

Внутри — не украшение.

Пальцы.Человеческие. Отрубленные, аккуратно уложенные на бархат, как драгоценности.Рядом лежал бейджик.

Имя. Логотип ресторана.Я не сразу поняла. Но потом вспомнила лицо.

Официант.Тот самый, что вчера слишком долго на меня смотрел. Тот, кому я, почти машинально, улыбнулась. Обычная вежливая улыбка...Я резко откинулась назад, сердце заколотилось в груди.Меня накрыла волна паники. Тошнота подступила к горлу. Руки дрожали, как в лихорадке. Я зажала рот ладонью и глубоко вдохнула, но воздух казался рваным, грязным.